Продавец обуви. Как я создал Nike. Версия для детей и подростков - Фил Найт

Когда Бауэрман не был занят тем, чтобы присылать мне новых работников, он слал мне результаты своих последних экспериментов.

В 1966 году он обнаружил, что та наружная часть подошвы, которая и прикасается к земле, в одной из наших моделей, «Взлете», имела свойство быстро истираться, таять, словно масло, тогда как внутренняя часть подошвы оставалась твердой и неизменной. И он принялся убеждать Onitsuka соединить внутреннюю часть подошвы «Взлета» и внешнюю часть подошвы другой модели, «Разминки». И вот, в 1967-м из Onitsuka пришел прототип новой спортивной обуви, и он был просто невероятен. Шикарные амортизаторы, элегантный крой – эти кроссовки были родом из будущего.

В Onitsuka спрашивали, как их назвать. Бауэрману нравилось название «Ацтек», в честь Олимпийских игр 1968 года, которые должны были пройти в Мехико.

И тут внезапно Adidas пригрозил нам иском. У них, оказывается, уже была модель под названием «Ацтека Gold», беговые шиповки, которые они планировали представить на той же Олимпиаде в Мехико. Никто о них еще даже не слышал, но это не остановило Adidas от раздувания проблемы на ровном месте.

В диком раздражении я поехал к Бауэрману на гору, чтобы это обсудить. Мы сидели на широком крыльце, выходящем на реку. Она в тот день сверкала, будто серебряный пояс. Бауэрман снял свою кепку, снова надел ее, потер лицо.

– Как звали парня, который покорил ацтеков? – спросил он.

– Кортес, – ответил я.

Он хмыкнул.

– О’кей. Давай назовем их «Кортес».

У меня развивалось нездоровое презрение к Adidas. А может, как раз совершенно обоснованное и здоровое.

Эта немецкая компания доминировала на рынке обуви для спорта уже пару десятилетий, и ее менеджеры вели себя со всей грубостью доминанта, у которого нет конкурентов. Конечно, вполне возможно, что они и не были грубы, и я делал из них монстра, чтобы утешить себя. В любом случае я их презирал.

Я уже устал видеть их спину далеко впереди каждый божий день. И не мог даже вынести мысли, что так будет продолжаться вечно.

Эта ситуация напомнила мне другую, с Джимом Грелле. Грелле, имя которого мы иногда переделывали в Гориллу, был самым быстрым бегуном в Орегоне, а я был вторым самым быстрым, что означало долгие годы наблюдать впереди себя спину Грелле. Когда мы оба поступили в Орегонский университет, его тирания по отношению ко мне продолжилась. К моменту выпуска я желал никогда больше не видеть спину Грелле. Спустя годы, когда он выиграл гонку на 1500 на Московском стадионе имени Ленина, я в армейской униформе сидел на диване в каптерке Форта Льюис. И это было несправедливо.

Я махал кулаком перед экраном, гордясь победой соотечественника-орегонца, но также меня немного мучило воспоминание о том, сколько раз он меня побеждал. В Adidas я видел второго Грелле. Соревнование с ними, угроза судебного разбирательства ранили меня бесконечно. И заводили. Очень.

И вот снова в моей битве с сильно превосходящим меня оппонентом моим тренером был Бауэрман. И снова он делал все, что в его силах, чтобы помочь мне победить. Я часто вызывал в памяти его зажигательные речи в раздевалке перед соревнованиями, особенно когда мы бились с нашими смертельными конкурентами, командой штата.

Я слово в слово мог бы воспроизвести эпические речи Бауэрмана, так и слышу, как он разъясняет нам, что штат Орегон – это не просто противник. Выиграть у университета Южной Каролины, или у Калифорнии, было важно, говорил он, но победить штат Орегон, это было (тут повисала пауза) – совсем другое дело.

Почти 60 лет спустя меня все еще способен зажечь его голос, его тон. Никто не мог бы воспламенить вашу кровь так, как Бауэрман, хотя он никогда не поднимал голоса. Он знал, как вворачивать в речь исковерканные итальянские слова и как вовремя ввести восклицательные междометия, чтобы они жгли, словно раскаленные ключи – голое тело.

Для дополнительного вдохновения я иногда вспоминаю тот момент, когда я впервые увидел Бауэрмана, идущего по раздевалке и несущего в руках новые беговые кроссовки. Когда он подошел ко мне, я даже не был уверен, что вхожу в его команду. Я был новичком, нетренированным, недоразвитым. Однако он повесил новую пару шиповок мне на грудь. «Найт», – произнес он. И все. Просто он произнес мою фамилию. И не издал ни звука более. Я посмотрел на ботинки. Они были ярко-зеленые, с желтыми полосами, они были самые прекрасные из всех вещей, которые я когда-либо видел в жизни.

Я лелеял их, а позже отнес в свою комнату и водрузил на почетное место, на верхнюю полку книжного шкафа.

Они были сделаны Adidas, естественно.

К концу 1967 года Бауэрман вдохновлял множество людей помимо меня. Та книга, о которой он мне рассказывал, «дурацкая книга о беге», все-таки была написана, издана и появилась на полках книжных магазинов. Не превышавший объемом сотню страниц его труд «Бег» воспевал радость физических упражнений перед нацией, которая никогда еще не слышала подобных проповедей, нацией, которая коллективно валялась на диване, и каким-то образом книга эту ленивую нацию помогла поднять с этих диванов.

Она разошлась миллионом экземпляров, дала старт спортивному движению, изменила само значение слова «бег». Очень быстро, благодаря Бауэрману и его книге, бег перестал быть развлечением для чудаков. Он больше не был делом для избранных. Он стал почти что модным.

Я был рад за своего учителя, а также и за Blue Ribbon. Я был уверен, что его бестселлер, конечно же, привлечет к нам внимание публики и увеличит наши продажи до небес. А потом я сел и прочитал эту книгу. И у меня внутри все обледенело.

В главе, посвященной экипировке, Бауэрман давал некие советы и убедительные рекомендации.

Рассуждая о болях в голени или эффекте «голени кролика», он писал, что правильно выбрать обувь для бега – это важно, но вообще-то бегать можно в чем угодно. «Возможно, ботинки для работы в саду или по дому прекрасно вам для бега подойдут».

Чего?..

Что же до спортивной одежды, Бауэрман сообщал читателям, что правильная экипировка «может помочь бегуну морально», но тут же добавлял к этому, что не стоит слишком много внимания уделять брендам.

Может, он и считал, что это правильно для непрофессионального бегуна, в отличие от спортсмена, но зачем же, Господи Боже ты мой, было сообщать об этом во всеуслышание в книге? В книге, проданной миллионным тиражом? В то