Продавец обуви. Как я создал Nike. Версия для детей и подростков - Фил Найт

улиц, которые могли бы ему понравиться. За несколько дней он нашел и снял маленький домик за похоронным бюро. Застолбив за ним адрес офиса Blue Ribbon, он также сделал его своим домом. Он хотел, чтобы я взял на себя половину месячной ренты, стоившей 200 долларов. В постскриптуме Джонсон также сообщал, что я должен купить ему мебель.

Я ему не ответил.

Глава 8

1968

Шесть дней в неделю я вкалывал на контору Price Waterhouse, при этом проводя все ранние часы и ночи после работы, а также все выходные и отпуска в Blue Ribbon. Ни друзей, ни спорта, ни общения – и меня это полностью устраивало. Моя жизнь вышла из равновесия, это было ясно, но мне было все равно. На самом деле, я даже хотел еще больше дисбаланса. Или баланса другого рода.

Я хотел посвятить Blue Ribbon каждую секунду каждой минуты каждого дня. Я никогда не хотел быть человеком, который сразу решает много задач, и не видел никакой причины становиться таким. Я хотел жить, присутствуя в этом ускользающем моменте, окунуться в каждый этот момент навсегда. Я хотел фокусироваться на одной задаче, которая имеет для меня значение. Если моя жизнь должна была превратиться в сплошную работу, без игры, то пусть работа будет игрой. Я очень хотел уволиться из Price Waterhouse. Не то чтобы я ненавидел эту контору. Нет. Просто я не был там самим собой.

Я хотел того же, чего хотят все. Быть собой все время. Но это казалось невозможным. Работа только в Blue Ribbon просто не могла меня прокормить.

Хотя компания уже пятый год успешно удваивала продажи, она все еще не могла обеспечить достойной зарплатой своего сооснователя. И я решил поискать компромисс, найти другую работу, которая помогала бы оплачивать мои счета, но требовала бы меньше усилий, оставляя мне больше времени для того, чтобы заниматься любимым делом.

Единственной работой, которая подходила под этот критерий, было преподавание. Я подал заявку в Портлендский государственный университет и получил работу ассистента профессора за 700 долларов в месяц. Я, по идее, должен был радоваться, оставляя Price Waterhouse, но я многому там научился, и мне было грустно расставаться с Хейсом. «Я собираюсь посвятить себя своей обувной компании», – сказал ему я. Хейс нахмурился и пробубнил что-то о том, что будет по мне скучать или что он мною восхищается. Я спросил, что он собирается делать. Он ответил, что будет продолжать делать карьеру в Price Waterhouse. Похудеет на 50 фунтов, станет партнером – таков был его план. Я пожелал ему удачи.

Частью формальностей при увольнении было требование пойти и поговорить с боссом, одним из старших парнеров по имени Керли Леклерк. Он был вежлив, беспристрастен, спокоен, разыгрывая одноактную драму, которую он играл уже сотни раз – интервью перед увольнением. Он спросил, что же я собираюсь делать вместо того, чтобы работать на одну из лучших бухгалтерских фирм в мире.

Я рассказал, что начал собственный бизнес и надеюсь, что этот бизнес будет процветать. А пока этот бизнес находится в стадии становления, то буду преподавать бухгалтерское дело.

Он был в шоке. Я порвал шаблон. «Почему вы хотите делать такие странные вещи?» Ответа я ему не дал.

Напоследок мне предстояло реально трудное объяснение – я рассказал обо всем отцу. Он тоже был в шоке.

Твои кроссовки уже всех достали, сказал отец, но то, что ты творишь сейчас, это уже совсем ни в какие ворота не лезет…

Преподавание не входило в число респектабельных профессий.

Преподавать же в Портлендском государственном было в его системе ценностей падением ниже плинтуса. «Друзьям-то я что теперь скажу?» – вопрошал папа.

Университет дал мне 4 класса по бухгалтерии, включая преподавание Бухгалтерского учета 101. Я потратил несколько часов на подготовку, вспоминая базовые правила, и с наступлением осени баланс в моей жизни сдвинулся туда, куда мне хотелось. У меня еще не было столько времени на Blue Ribbon, сколько бы мне хотелось посвящать моей компании. Но все же времени на собственное дело у меня оставалось гораздо больше, чем когда я работал в бухгалтерской конторе. Самое главное, что я шел по тому пути, который ощущал своим, и, хотя было непонятно, куда он приведет, я был готов к тому, чтобы это выяснить.

Я весь светился в тот первый день семестра, в сентябре 1967-го. Чего нельзя было сказать о моих студентах. Они медленно вползали в класс, и я чувствовал их скуку и злость. Весь следующий час они вынуждены были прожить в этой тесной клетке, где им втюхивали одну из самых сухих концепций, которую только можно было изучать. И я был в этом в какой-то мере повинен, что делало меня мишенью их возмущения. Хмурясь, они сверлили меня глазами. Некоторые бросали в мою сторону ненавидящие взгляды.

Я им сочувствовал. Но я не собирался позволить им загнать меня в угол. Стоя на кафедре, облаченный в свой строгий черный костюм и тонкий серый галстук, я сохранял спокойствие, ну, по крайней мере, – большую часть времени пытался его сохранить.

Я всегда был немного беспокойным и раздражительным, а в те дни я страдал несколькими нервными тиками – например, натягивал резиновые повязки вокруг запястий и играл, оттягивая их и отпуская, щелкая ими по коже.

Я мог хлопать этими резинками особенно сильно, или особенно громко, когда наблюдал, как студенты обреченно заходят в класс, вытянувшись в цепь, будто узники на пересылке. И вдруг с легкостью в класс вбежала прекрасная молодая женщина и уселась в первом ряду. У нее были длинные золотые волосы, которые касались плеч, и подходящие к ним по цвету золотые сережки-кольца. Я посмотрел на нее, она посмотрела на меня. Яркие голубые глаза были контрастно очерчены черной подводкой.

Я подумал о Клеопатре. Подумал о Жюли Кристи. Я подумал: Господи Боже, младшая сестра Жюли Кристи только что зашла на мою лекцию по бухгалтерскому учету.

Я задумался, сколько же ей лет. Даже двадцати, наверное, еще не исполнилось, гадал я, хлопая и хлопая своими браслетами по запястью, щелкая и таращась на нее, а затем притворяясь, что на нее не смотрю. От нее с трудом можно было оторвать взгляд. И трудно было понять хоть что-то про нее.

Такая молодая и уже кажущаяся столь искушенной.

Эти ее сережки – они были абсолютно из серии фенечек хиппи, а макияж глаз при этом был как у гламурной актрисы. Кто была эта