Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Пока нового вице-короля таким неутешительным образом вводили в курс дел, этажом выше его жена получала гораздо более соблазнительное представление об индийской жизни. Эдвина Маунтбеттен попросила слугу раздобыть еды для Мизен и Джиба – пары силихем-терьеров, которых супруги привезли с собой из Лондона. Каково же было ее удивление, когда спустя полчаса прислужники в тюрбанах торжественно внесли в ее спальню два серебряных подноса: на каждом красовалось фарфоровое блюдо со свежеобжаренной и свеженарезанной куриной грудкой.

Эдвина, у которой еще свежа была память о лондонской строгой экономии, давно не встречала такой роскоши и рассматривала блюда с изумлением. Она бросила взгляд на лающих у ног терьеров. Потом снова на курицу. Совесть не позволяла ей скормить такое сокровище собакам.

“Передайте это мне”, – приказала Эдвина, после чего удалилась в ванную. Заперев за собой дверь, женщина, которой предстояло давать приемы на 25 тысяч человек, с аппетитом расправилась с собачьей курицей.

* * *

Вот-вот должна была начаться заключительная глава великой саги. Спустя несколько мгновений двадцатому и последнему британскому правителю Индии предстояло взойти на красно-золотой вице-королевский трон и взять скипетр, который до него держали Гастингс и Уэлсли, Корнуоллис и Керзон.

Церемония 24 марта 1947 года происходила в парадном зале грандиозного дворца, сопоставимого по размаху разве что с Версалем или Петергофом. Массивный, торжественный, подчеркнуто имперский, вице-королевский дворец в Нью-Дели был последней резиденцией подобного рода, построенной ради одного-единственного человека[60]. В XX веке разве только в Индии с ее армиями безработных можно было себе представить затею подобных масштабов.

Фасады резиденции были облицованы белым и красным песчаником из Бараули, из которого прежде строили моголы. Белый, желтый, зеленый и черный мрамор из тех же каменоломен, что послужили создателям блистательных мозаик Тадж-Махала, украшал стены и полы. Дворец опутывали коридоры такой длины, что от одного крыла до другого слуги добирались на велосипедах.

К утру эти слуги успели до блеска отполировать мрамор, дерево и металл в 37 залах и 340 комнатах. 418 садовников – больше, чем состояло в Версале при Людовике XIV, – привели в порядок идеальные лужайки, прямоугольные цветники и каналы парадных садов в стиле Великих Моголов. 50 мальчишек наняли только для того, чтобы отгонять птиц. 500 панджабских гвардейцев подтягивали бело-золотые мундиры, седлая великолепных вороных скакунов. Алые с золотом тюрбаны слуг мелькали по всему дому, а на их белых ливреях уже был вышит фамильный герб нового вице-короля; лакеи носились взад-вперед по коридорам с запоздалыми поручениями. В последний раз садовники, камердинеры, повара, дворецкие, носильщики, конюхи, гвардейцы и прочие вассалы этой феодальной крепости, чудом очутившейся в XX веке, не покладая рук готовились к коронации последнего из плеяды людей, ради которых она была выстроена, – вице-короля Индии.

В хозяйской половине камердинер расправлял парадный адмиральский мундир: его обладателю вскоре предстояло вступить во владение всем этим великолепием. На нем тюрбана не было: Чарльз Смит приехал не из Панджаба или Раджастхана, а из деревни на юге Англии.

С вниманием к мелочам, натренированным за четверть с лишним века службы у Маунтбеттена, Смит продел через левое плечо и туго затянул под эполетом васильково-синюю ленту благороднейшего ордена Подвязки, которого удостаивались лишь немногие избранные, а под правым эполетом завязал золотые аксельбанты личного адъютанта короля Георга VI.

Затем он извлек из бархатных шкатулок, аккуратно протер и прикрепил к орденской планке четыре высших британских награды: орден Подвязки, Звезду Индии, орден Индийской Империи и Большой крест Королевы Виктории.

Лентами и крестами были ознаменованы не только победы лорда Луиса, но и этапы пути, проделанного самим Чарльзом Смитом. В услужение к Маунтбеттену он попал в возрасте 18 лет в качестве третьего лакея и с тех пор постоянно следовал в его тени, перебираясь из загородных имений в европейские столицы, а оттуда – на военно-морские базы, разбросанные по всей империи; он разделял с лордом Луисом триумфы и печали, победы и поражения. Во время войны он тоже служил в армии и был с Маунтбеттеном в Азии. Смит присутствовал в здании сингапурского городского совета и со слезами на глазах наблюдал, как его господин – в отглаженном и начищенном им мундире – берет реванш за худшее унижение в истории британской армии, подписывая акт о капитуляции 750-тысячного японского корпуса: пехоты, моряков и летчиков.

Смит сделал шаг назад, любуясь результатами своего труда. Маунтбеттен был чрезвычайно требователен, когда дело касалось парадной формы, ни о каких изъянах не могло быть и речи. Камердинер расстегнул китель, распустил ленту, аккуратно снял мундир с манекена, накинул китель себе на плечи и взглянул в зеркало: нужно было окончательно убедиться, что все выглядит как надо. И тогда, в эту торжественную секунду, Чарльз Смит вышел из тени: теперь он мог вообразить себя вице-королем Индии.

Натягивая мундир, изрядно потяжелевший от орденов и медалей, Луис Маунтбеттен не мог не вспоминать то волшебное время – почти четверть века назад, – когда он впервые попал в Индию, сопровождая другого кузена, принца Уэльского. Их обоих ослепило великолепие вице-королевского двора, где вершились судьбы империи. Какой блеск! Какая невероятная роскошь! Сколько почестей на каждом шагу! Принц Уэльский заметил тогда: “Я не представлял истинно королевской жизни, пока не попал к вице-королю Индии”.

Лорд Луис живо помнил, как потрясла его демонстрация имперской мощи, сосредоточенной вокруг персоны одного-единственного англичанина, перед которым падали ниц жители самого густонаселенного субконтинента. В памяти еще свежо было изумление перед тем, как блистательно вице-королевский двор сочетал изысканность европейских придворных церемоний с балансирующей на грани приличия пышностью восточных празднеств. И вот теперь, пусть даже против воли, все величие вице-королевского поста досталось ему. Но увы – его владычество будет иметь мало общего с бесконечными развлечениями и охотами, которые так впечатлили его в давние времена. Его юношеским мечтам суждено было сбыться, но в суровой реальности, а не в мире грез, где он пребывал в 1921 году.

Размышления прервал стук в дверь. Он обернулся. В обычной жизни Маунтбеттен был категорически не склонен к проявлениям эмоций, но тут не смог удержаться от восклицания. В дверях спальни стояла его жена: со сверкающей бриллиантовой тиарой в каштановых волосах, в шелковом платье, подчеркивающем фигуру, такую же стройную и гибкую, как в тот день, когда они под руку вышли из церкви Сент-Маргарет в Вестминстере. Эдвина Маунтбеттен, как и ее супруг, была любимицей фортуны. Помимо красоты