Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Ганди стремился, ведь обнаженное тело демонстрирует истинную невинность. Наконец, он объявил, что мужчины и женщины, давшие обет целомудрия, могут ночевать в одной комнате, если наступление темноты застанет их за исполнением общего долга.

Решение спать с Ману на одном тюфяке ради ее духовного развития логически вытекало из того же самого круга идей. Во время тяжкого паломничества он старался не выпускать ее хрупкую фигурку из виду. В каждой деревне она делила с ним убогий крестьянский кров. Ману делала массаж, готовила припарки, ухаживала за ним, когда у него случался понос. С ним она спала и с ним вставала, с ним молилась и делила скудную пищу. Однажды холодной февральской ночью она проснулась от того, что ее спутника била сильная дрожь. Она сделала ему массаж и укутала во все тряпье, какое только смогла отыскать в хижине. Наконец Ганди задремал. “Мы мирно проспали, обнявшись, до самых утренних молитв”, – вспоминала она позднее.

Для Ганди, уверенного в чистоте своих помыслов, в подобной близости с Ману не было ничего непристойного и даже отдаленно подразумевающего плотские желания. И действительно, сложно себе представить, чтобы между ними могла проскочить какая-то искра. Сам Махатма был уверен в непогрешимости цепочки рассуждений, в силу которых исполнение его долга перед Ману приняло такую форму. Впрочем, можно предположить, что подсознательно им двигали иные, не до конца ясные ему самому мотивы.

На закате жизни Ганди был очень одинок. Его жена и ближайшая сподвижница умерла в тюрьме во время войны, со многими из давних сторонников начались разногласия, и он боялся, что мечта, ради которой он положил столько лет на борьбу, так и не сбудется. У него никогда не было дочерей, а воспитание сыновей оказалось одной из редких в его биографии неудач. Старший сын непрерывно обижался, что отец, поглощенный заботой о ближних, не уделял внимания ему самому, и в конце концов превратился в безнадежного алкоголика, который явился к смертному одру матери, так и не протрезвев. Два средних сына остались в Южной Африке и редко общались с отцом. Близкие отношения у него сложились только с самым младшим. Так или иначе, между Махатмой и робкой, преданной девочкой возникла глубокая привязанность, и она охотно разделяла тяготы последних лет его жизни.

Когда слухи о происходящем поползли уже за пределами ближнего круга, Мусульманская лига воспользовалась шансом очернить репутацию Ганди. В Дели вести потрясли членов Конгресса, которые готовились к решающим переговорам с новым вице-королем.

В конце концов Ганди решил, что настала пора высказаться и на корню выжечь все “пересуды, намеки и перешептывания”: во время вечернего молитвенного собрания он объяснил своим слушателям, что его внучка Ману действительно проводит с ним ночи, и изложил все причины, которые его на это сподвигли. Ближайших соратников эти слова успокоили, но когда Ганди решил опубликовать эту исповедь в своей газете “Хариджан”, снова разразилась буря. Двое редакторов в знак протеста уволились. Попечительский совет, опасаясь разрастания скандала, пошел на небывалый шаг: решено было не печатать текст, присланный Махатмой.

Кризис достиг апогея в последней деревне Ноакхали – Хаимчаре. Там Ганди заявил, что собирается продолжить паломничество в Бихаре, где в меньшинстве были уже мусульмане, погибавшие от рук соседей-индуистов.

Эти слова встревожили руководство Конгресса: в Дели опасались, что среди правоверных индуистов Бихара близость Махатмы с Ману может произвести непредсказуемый эффект. Несколько человек попытались донести эту мысль до Ганди. Тот не хотел ничего слышать.

Наконец сама Ману (возможно, по наущению одного из эмиссаров Конгресса) уговорила Махатму прекратить. Она уверяла, что по-прежнему во всем с ним согласна и не намерена отказываться от их общих целей и идеалов, но предлагала временно сделать перерыв, чтобы не смущать неокрепшие умы, неспособные оценить возвышенность идей Махатмы. Иными словами, она отказывалась сопровождать его в Бихар. Ганди расстроился, но согласился.

Нью-Дели, март – апрель 1947

Двадцатитрехлетнему капитану гвардейского гренадерского полка, назначенному в вице-королевские адъютанты, показалось, что лорд Маунтбеттен в своем белоснежном флотском мундире выглядит “как кинозвезда”. Со спокойной улыбкой вице-король вместе с супругой подкатил к своей резиденции в позолоченном ландо, оставшемся от полувековой давности визита его кузена Георга V. Когда кортеж приблизился к величественной парадной лестнице, раздались звуки волынки: шотландские королевские фузилеры приветствовали последнего вице-короля Индии заунывной мелодией.

Предшественник Маунтбеттена, лорд Уэйвелл, с печальной улыбкой встречал его на вершине лестницы. Уже тот факт, что они оказались в Нью-Дели вместе, сигнализировал о серьезном разрыве с традицией. Обычно уходящий вице-король со всей положенной помпой отплывал из бомбейского порта еще до того, как новый ступал на индийскую землю: так колонию избавляли от неловкости, связанной с нахождением на ее территории двух богов одновременно. Но Маунтбеттен настоял на изменении протокола, чтобы лично пообщаться с человеком, которого он приветствовал, поднявшись по ступеням.

Пока сверкали вспышки фотографов, мужчины вели ни к чему не обязывающую беседу. Они разительно отличались друг от друга: блестящий победитель Маунтбеттен, излучающий энергию и уверенность, и одноглазый старый вояка Уэйвелл, которого подчиненные обожали, а руководство обижало: незадолго до описываемых событий он замечал в дневнике, что его незавидная роль сводилась к тому, чтобы “осуществлять отступления и смягчать поражения”[59].

Уэйвелл распахнул перед Маунтбеттеном тяжелые тиковые двери вице-королевского кабинета: предстояло первое непосредственное знакомство со сложившейся запутанной ситуацией.

– Очень сожалею, что вы оказались на моем месте, – начал Уэйвелл.

– Откровенно, ничего не скажешь, – опешил Маунтбеттен. – Но почему? Полагаете, я не справлюсь?

– Что вы, – ответил Уэйвелл. – Я к вам отношусь с большой симпатией, но вам выпала невыполнимая задача. Я испробовал все, что мог, – и все безуспешно. Просто не вижу выхода, да и от Уайтхолла никакого толка. Мы зашли в тупик.

Уэйвелл терпеливо перечислил все шаги, предпринятые в надежде решить проблему. Потом он встал и открыл сейф, где хранились два предмета – только их он и мог завещать своему преемнику. На бархатной подкладке в резном ларце сверкал бриллиантами знак Великого магистра ордена Звезды Индии, символ вице-королевской власти. Спустя двое суток Маунтбеттен наденет его, когда будет официально провозглашен вице-королем.

Второй предмет представлял собой картонную папку, озаглавленную “Операция «Дурдом»”. То было единственное решение индийской дилеммы, какое мог предложить многомудрый старый солдат. С печальным вздохом Уэйвелл положил папку на стол.

– Она называется “Дурдом”, потому что так и есть. Никакого другого выхода я не вижу.

Уэйвелл предлагал просто-напросто эвакуировать англичан из Индии, провинцию за провинцией: сначала женщин и детей, потом армию, что, по словам Ганди, “ввергнет Индию в хаос”.

– Это ужасный выход, но никакого другого я не представляю, –