Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

транспарантами и реакцией детей, Ганди спокойно шагал к следующей намеченной остановке. Ночь накануне выдалась туманная и влажная, илистая почва на лежавшей перед ним тропинке была вязкой и скользкой от росы. Вдруг маленькая процессия остановилась. Ганди во главе отряда отставил посох в сторону и наклонился. Неизвестные мусульмане усеяли узкую тропинку, по которой он шел босиком, осколками стекла и кучками человеческих экскрементов. Ганди спокойно отломил лист от ближайшей пальмы и приступил к самому унизительному занятию, какое только может выпасть на долю индуиста: пальмовым листом, как веником, семидесятисемилетний паломник стал сметать экскременты со своего пути.

В Англии у старика, занятого уборкой экскрементов, был непримиримый враг – самый красноречивый оратор палаты общин, Уинстон Черчилль. За свою долгую карьеру он произнес столько хлестких фраз, что хватило бы на целый том, но мало какая из них отпечаталась в сознании публики ярче ядовитой характеристики, выданной Ганди шестнадцатью годами ранее, в феврале 1931 года: “полуголый факир”.

Гнев Черчилля вызвал переломный момент в истории Британской империи. Дело происходило 17 февраля 1931 года. Одной рукой сжимая бамбуковый посох, другой – придерживая края белого покрывала, Махатма Ганди шаркающей походкой поднялся по лестнице из красного песчаника, которая вела в вице-королевский дворец в Нью-Дели. Он был все еще изможден после тюрьмы, но человек, устроивший Соляной марш, явился не как проситель. Он явился от лица всей Индии.

Горстью соли и бамбуковым посохом Ганди разодрал завесу в храме. Поддержка его движения приобрела такой масштаб, что вице-король лорд Ирвин вынужден был выпустить его из застенков и пригласить в Дели, чтобы вести с ним переговоры как с признанным лидером индийского народа. Он стал первым и величайшим из вереницы арабских, африканских и азиатских руководителей, которым в ближайшие годы предстояло повторить его путь из британской тюрьмы в британский конференц-зал.

Уинстон Черчилль совершенно верно интерпретировал значение этой встречи. В том самом зале, где он протестовал против грядущей индийской независимости, Черчилль с гневом обрушился на “отвратительное, унизительное зрелище”, какое представлял собой “бывший мелкий адвокатишка, а ныне смутьян и факир, в полуобнаженном виде явившийся в вице-королевский дворец, чтобы на равных вступить в переговоры с представителем короля-императора”.

“Утрата Индии, – продолжил он, с невероятной прозорливостью предвосхищая собственное выступление шестнадцать лет спустя, – нанесет по нам последний и непоправимый удар. Она неминуемо повлечет за собой цепь событий, которые превратят нас во второстепенную державу”.

Но его слова никак не сказались на ходе переговоров в Нью-Дели. В течение трех недель прошло восемь раундов, вылившихся в так называемый пакт Ганди – Ирвина. Он выглядел как самый настоящий межгосударственный договор, и сама эта форма свидетельствовала о триумфе Ганди. По условиям пакта Ирвин соглашался выпустить из тюрьмы тысячи сторонников Ганди, которые последовали за своим учителем за решетку[45]. Ганди со своей стороны соглашался отменить сатьяграху и принять участие в конференции круглого стола в Лондоне, где предстояло обсудить будущее Индии.

Спустя полгода на глазах у изумленной британской нации Махатма Ганди явился в Букингемский дворец на чай с королем-императором в той же набедренной повязке и сандалиях, ни дать ни взять киплинговский Ганга Дин:

Он тряпья носил негусто:

Впереди – почти что пусто,

Сзади – в чем на свет родился Божий[46].

Позже, когда ему задавали вопросы об уместности такого наряда, Ганди с улыбкой отвечал: “Одежды короля хватало на двоих”.

Аудиенция освещалась настолько широко, что становился ясен истинный масштаб события. Однако конференция круглого стола провалилась. Лондон все еще был не готов признать независимость Индии.

Настоящая работа, заявил Ганди, проделана “за пределами конференции… Посеянные семена могут затронуть сердца британцев”. И никто не затрагивал сердца больше, чем сам Ганди. Британская пресса, как и британская публика, была в восторге от этого человека, который надеялся одолеть империю, подставив другую щеку.

Он сошел с парохода в своем дхоти, опираясь на бамбуковый посох. У него не было свиты – ни адъютантов, ни слуг, только горстка учеников, а за ними, спотыкаясь, цокала коза: индийская коза, которая должна была обеспечить Махатме ежедневную чашку молока[47]. Вместо того чтобы остановиться в гостинице вместе с сильными мира сего, он решил жить в трущобах Ист-Энда, в общинном центре.

Человек, первый раз попавший в Лондон молчаливым, косноязычным студентом, теперь говорил не умолкая. Он встречался с Чарли Чаплином, Яном Смэтсом[48], Джорджем Бернардом Шоу, архиепископом Кентерберийским, Гарольдом Ласки[49], Марией Монтессори; с шахтерами, детьми и текстильщиками Ланкашира, которые лишились работы из-за объявленного им бойкота импортных товаров; почти со всеми важными людьми, кроме Уинстона Черчилля, который наотрез отказался его принять.

Ганди произвел огромное впечатление. Новостные выпуски, посвященные Соляному маршу, сделали его знаменитым. Простые англичане, жертвы промышленных волнений, безработицы и жестокого неравенства, с восторгом и опаской отнеслись к этому посланцу Востока, одетому как Христос и проповедующему вполне христианскую братскую любовь. Сам Ганди точнее всего объяснил корни этого увлечения в интервью американской радиостанции.

Он сказал, что взоры всего мира прикованы к борьбе Индии за независимость, потому что “мы добиваемся свободы ни на что не похожими средствами. Мир смертельно устал от кровопролитий. Мир ищет выхода – и я тщу себя надеждой, что, возможно, древняя земля Индии укажет выход изголодавшемуся человечеству”.

Западный мир, принимавший Ганди, оказался не готов к выходу, который предлагал революционер, путешествовавший с козой вместо пулемета. На улицах Европы уже раздавался топот кованых сапог, а на площадях отдавались эхом пылкие воззвания идеологов. Однако тысячи французов, швейцарцев, итальянцев стекались поглазеть на хрупкого беззубого старичка, который в вагоне третьего класса добирался в итальянский порт Бриндизи, чтобы сесть на пароход и вернуться домой.

В Париже на вокзале собралась такая толпа, что Ганди пришлось обращаться к встречающим, забравшись на багажную тележку. В Швейцарии, куда он приехал по приглашению своего друга, писателя Ромена Роллана, молочники дрались за право обслуживать “короля Индии”. В Риме он предупредил Муссолини, что фашизм “рухнет, как карточный домик”, посетил футбольный матч и прослезился при виде распятия в Сикстинской капелле.

Несмотря на триумф европейского турне, Ганди был печален. “Я вернулся с пустыми руками”, – сообщил он толпе, собравшейся на причале в Бомбее. Индии ничего не оставалось, кроме как возобновить гражданское неповиновение. Спустя какую-то неделю человек, в честь которого король устраивал чаепитие во дворце, вновь вынужден был воспользоваться гостеприимством его императорского величества – на сей раз в тюрьме Еравада.

В течение следующих трех лет Ганди проводил больше времени за решеткой, чем на