Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

страсть. Черчилль впервые оказался там в юные годы – младшим офицером 4-го собственного ее величества гусарского полка; ему доводилось и играть в поло на пыльных равнинах, и охотиться на тигров, и ходить на кабанов с копьем. Он преодолевал Хайберский перевал и сражался с пуштунами на северо-западной границе. Спустя 41 год после перевода в другую часть он все еще каждый месяц слал по два фунта индийскому денщику, который прослужил у него два года. По этому жесту можно судить, какие чувства вызывала у него Индия: он любил ее прежде всего как место юношеских воспоминаний, а еще ему нравилось думать о доблестных, честных англичанах, правящих там твердой отеческой рукой.

Его вера в имперские идеалы была несокрушима. Он неизменно утверждал, что роль Британии в мире определяется ее империей, и искренне разделял викторианские представления о том, что “многобожцам, чадам тьмы” куда полезнее жить под властью европейцев, чем подчиняться доморощенным тиранам. Тончайшим образом разбираясь в вопросах мировой политики, Черчилль становился необъективен, как только дело касалось Индии. Ничто не могло поколебать его твердую уверенность в том, что британское владычество в Индии справедливо и идет стране только на пользу, а население относится к правительству с любовью и благодарностью, тогда как политики, ратующие за независимость, – мелочные недоучки, злокозненная верхушка общества, чьи мнения не отражают чаяний и интересов народных масс. Как едко заметил его собственный министр по индийским делам, Черчилль понимал Индию “не больше, чем Георг III понимал американские колонии”.

Начиная с 1910 года он упорно сопротивлялся любым попыткам хоть как-то приблизить независимость Индии. Ганди и его сторонников из Конгресса он презрительно называл “чучелами огородными”. Черчилль больше, чем кто-либо в этом зале, страдал от мысли, что человек, сменивший его в резиденции на Даунинг-стрит, 10, взял на себя роль, от которой сам Черчилль категорически отказывался, и готовится расколоть империю на куски. В 1945 году консерваторы под его руководством проиграли выборы, но в палате лордов они по-прежнему обладали подавляющим большинством. Это давало ему право – при желании – отсрочить независимость Индии еще на два года. Пятна отвращения расползались по его сердитому лицу, пока он смотрел, как жалкий социалистишка, сменивший его у власти, готовится к своей речи.

Лаконичный текст в руках у Клемента Эттли в основном принадлежал перу того самого молодого адмирала, которого премьер отправлял в Дели договариваться об условиях ухода Британии из Индии; того, чье имя он теперь готовился объявить во всеуслышание. Лорд Маунтбеттен со свойственной ему дерзостью предложил заменить пространный документ, составленный самим Эттли, на четкое и недвусмысленное описание задач нового вице-короля. И самое главное – в тексте содержался новый важнейший пункт, на котором настоял сам Маунтбеттен. Он сражался с Эттли на протяжении шести недель, чтобы добиться желаемой конкретной формулировки – и только так, по его мнению, можно было надеяться найти выход из индийского тупика.

Стоило Эттли приступить к своему историческому выступлению, как промозглый зал начал оживать. “Правительство его величества желает четко заявить, что оно намерено предпринять шаги, необходимые, чтобы осуществить передачу власти в ответственные индийские руки не позднее июня 1948 года”.

Когда до депутатов парламента полностью дошел смысл его слов, воцарилось потрясенное молчание. И хотя сказанное неизбежным образом вытекало из хода истории и открыто объявленных задач британской политики в Индии, тот факт, что британскому владычеству оставалось каких-то 14 месяцев, не становился менее печальным. Заканчивалась целая эпоха британской истории. Начиналось “величайшее разъединение”, как выразилась наутро манчестерская “Гардиан”.

Грузная фигура, сутулившаяся на скамье, поднялась, когда дело дошло до обсуждения: следовало в последний раз воззвать к благу империи. Дрожа от холода и полноты чувств, Черчилль объявил, что происходящее представляет собой “попытку правительства, прикрываясь героями войны, провернуть позорную и катастрофическую операцию”, а назначая конкретную дату объявления независимости, Эттли идет на поводу у “одной из самых бредовых идей Ганди, предлагавшего препоручить Индию Богу”.

“С величайшим прискорбием я наблюдаю обвал Британской Империи со всеми ее славными делами и всем благом, которое она принесла человечеству. Многие защищали Британию от врагов. Никто не может защитить ее от самой себя… Но не станем же мы еще больше позориться и сбегать, поджав хвост, торопясь свернуться раньше срока? Давайте хотя бы не будем добавлять позор и постыдные насмешки к мукам скорби, которые многие из нас испытывают”.

То были слова блестящего оратора, но с тем же успехом Черчилль мог протестовать против захода солнца. Когда раздался звонок, призывавший к началу голосования, парламентарии подчинились диктату истории. Подавляющим большинством они проголосовали за окончание британского владычества в Индии к июню 1948 года.

Путешествие пилигрима II

Чем дальше крохотный отряд продвигался вдоль каналов и протоков Ноакхали, тем труднее становилось Ганди. Его успех в первых мусульманских деревнях возмутил старейшин следующих поселков: они почуяли в миссии Махатмы подрыв собственного авторитета и начали восстанавливать против него население.

В то утро путь пилигрима пролегал мимо мусульманской школы под открытым небом, где семи- и восьмилетние ученики расселись кружком вокруг своего наставника-шейха. Сияя, как дед, распахивающий объятия любимым внукам, Ганди поспешил заговорить с детьми. Но стоило ему приблизиться, как учитель подскочил и, яростно жестикулируя, загнал учеников к себе в хижину, как будто старик был страшным чудищем и собирался наложить на них проклятие. Ганди, глубоко расстроенный таким поворотом событий, встал у порога и печально махал тем детям, которых мог разглядеть в глубине дома. Они глазели на него, широко распахнув любопытные глаза и ничего не понимая. Наконец Ганди положил руку на сердце и поздоровался с ними по мусульманскому обычаю. Ни один из детей не ответил. Даже этим невинным младшеклассникам не дозволялось откликнуться на его братское послание. С горестным вздохом Ганди отвернулся и продолжил свой путь.

Были и другие случаи. Четырьмя днями раньше кто-то повредил бамбуковую опору перекинутых над каналом шатких мостков, по которым на высоте десяти футов должен был пройти Ганди. По счастью, это заметили прежде, чем отряд ступил на мост, но грязный канал пришлось пересекать вброд. В другое утро путь пролегал через бамбуковую и кокосовую рощу, где на каждом дереве висело по транспаранту: “Убирайся. Тебя предупреждали”; “Признавай Пакистан!” и “Уходи подобру-поздорову”.

На Ганди все это не действовало. Личное мужество, умение безропотно снести удар и способность встречать опасность молчаливой решимостью, по Ганди, были важнейшими качествами любого, кто исповедует ненасилие. С тех пор, как возница южноафриканского дилижанса пытался кулаками согнать его с законно оплаченного места, мужество не раз пригождалось хрупкому, миниатюрному Ганди.

Заглушая печаль, вызванную