Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

свободе, а тем временем Черчилль в Лондоне рокотал: “Нам придется раздавить Ганди и все, что он представляет”. Однако, невзирая на все протесты Черчилля, британцы все-таки провели реформу, дававшую индийским провинциям определенную степень автономии – Закон об управлении Индией 1935 года. Ганди, наконец выпущенный из тюрьмы, отошел от политики, чтобы на три года сосредоточиться на двух особенно близких его сердцу проблемах: положении миллионов индийских неприкасаемых и ситуации в деревнях.

Надвигалась Вторая мировая война, и Махатма чем дальше, тем больше убеждался, что ненасилие, которым индийцы руководствовались в своей внутренней борьбе, – единственное учение, способное предотвратить самоуничтожение всего человечества.

Когда Муссолини захватил Эфиопию, он предлагал абиссинцам “идти на смерть”: это более результативная тактика, чем сопротивление, ведь “Муссолини не нужна пустыня”. Гонения на евреев при нацистах вызывали в нем ужас и отвращение, и он писал: “Если можно представить себе справедливую войну во имя и ради всего человечества, война с Германией ради прекращения зверских издевательств над целой расой была бы абсолютно справедлива”.

Однако, заключал Ганди, “я не верю в войны”. Взамен он предлагал “спокойное и решительное сопротивление безоружных мужчин и женщин, способных опереться на силу страдания, дарованную Иеговой”. Вот тогда, надеялся Ганди, немцы научатся ценить человеческое достоинство.

Никакие зверства, творившиеся в европейских концлагерях, не могли заставить его усомниться в своей правоте. А когда война все-таки началась, Ганди надеялся, что холокост породит героизм, кроткую жертву, которая, будто луч солнца после бури, укажет человечеству спасительный путь и убережет мир от саморазрушения.

Пока Черчилль предлагал своим соотечественникам “кровь, тяжкий труд, пот и слезы”, Ганди считал, что в англичанах достанет мужества, чтобы испытать его теорию на практике: “Пусть Гитлер с Муссолини забирают себе те страны, которые вы считаете своими владениями. Пусть забирают ваш прекрасный остров с его замечательными зданиями. Вы пожертвуете всем этим – но не разумом и не душой”, – писал он в разгар бомбардировок Лондона.

Такая тактика стала бы логичным продолжением доктрины Ганди. Но англичанам – и прежде всего их неукротимому премьеру – эти слова казались бредом выжившего из ума, никому не нужного старика.

Даже руководству собственной партии Конгресса Ганди не смог внушить, что пацифизм – единственный возможный путь. Его сторонники в большинстве своем были убежденными антифашистами: они готовы были вести Индию в бой при условии, что на то будет их свободный выбор. В первый – но далеко не последний – раз пути Ганди и его учеников разошлись.

Вместе их снова свел Черчилль, по-прежнему не готовый на уступки в индийском вопросе. Он отказывался рассматривать компромиссы, которые могли бы позволить индийским националистам вступить в войну. Во время первой встречи с Франклином Рузвельтом, где обсуждалась Атлантическая хартия, он недвусмысленно заявил, что Индия под нее не подпадает. Его американский собеседник был поражен болезненной реакцией премьера по этому поводу. Вскоре прозвучит одна из его исторических фраз: “Я стал первым министром его величества не для того, чтобы председательствовать при ликвидации Британской империи”.

И только в марте 1942 года, когда Императорская армия Японии оказалась на подступах к Индии, Черчилль, под давлением Вашингтона и собственных соратников по партии, выдвинул в адрес Нью-Дели серьезное предложение и отправил его с особо сочувствующим посланцем: сэр Стаффорд Криппс был вегетарианцем, аскетом и социалистом, а с руководством Конгресса его связывали давние дружеские отношения. Предложение, которое поручили передать Криппсу, можно было считать крайне щедрым, особенно с учетом личности его автора. Индийцам предлагалось самое большее, на что Британия могла пойти в разгар войны: торжественное обещание фактической независимости, то есть статуса доминиона, после победы над Японией. Однако ввиду все более настойчивых призывов Мусульманской лиги к отделению в документе содержалось положение, согласно которому это требование могло быть в дальнейшем удовлетворено.

Не прошло и 48 часов, как Ганди сообщил Криппсу, что предложение неприемлемо, поскольку оно предусматривает возможность “навеки расчленить” Индию. Вдобавок англичане завели речь о независимости Индии в будущем, чтобы заручиться ее поддержкой и готовностью с оружием в руках защищать свою землю в настоящем. Проповедника ненасилия такое предложение убедить не могло. Сопротивляться японскому вторжению, по Ганди, можно было только ненасильственно.

У Махатмы была тайная мечта. Он был вполне готов пролить море крови, лишь бы она лилась за правое дело. Его мысленному взору представлялись стройные, дисциплинированные ряды безоружных индийцев, которые с открытой грудью, спокойно и мужественно встречают японские штыки до тех пор, пока их великая жертва не одержит верх над врагами, оправдывая ненасильственную борьбу и тем самым меняя ход истории.

План Черчилля же, по словам Махатмы, представлял собой “отсроченный чек, выданный банком на грани банкротства”. Если больше никаких предложений Криппс делать не уполномочен, он с тем же успехом может “отправляться домой ближайшим рейсом”[50].

Криппс отбыл, наступил понедельник – у Ганди это был день тишины, свято соблюдавшийся много лет: на один день в неделю Махатма замолкал, чтобы поберечь голосовые связки и восстановить внутреннюю гармонию. К несчастью для самого Ганди и для всей Индии, его внутренний голос, глас совести, умолкать не желал. Он говорил с Ганди, и его внушения закончились катастрофой.

Вся суть заключалась в трех словах, которые стали девизом следующей кампании: “Вон из Индии!” Англичанам нужно немедленно отпустить бразды правления, “оставить Индию на волю Бога или даже анархии”. Если англичане бросят Индию на произвол судьбы, японцам не придется на нее нападать.

Вскоре после полуночи 8 августа 1942 года в душном и жарком бомбейском зале собраний голый по пояс Ганди призвал своих сторонников во Всеиндийском комитете Национального конгресса к борьбе. Он говорил тихо и сосредоточенно, но в его словах ощущалась необычайная страсть.

“Я требую свободы немедленно. Желательно – до восхода солнца, – заявил Ганди. – Вот вам короткая мантра: действовать или умереть[51]. Мы либо освободим Индию, либо погибнем в борьбе, но не станем дожидаться продолжения рабства”.

Однако до восхода солнца Ганди получил не свободу, а очередное приглашение в британскую тюрьму. Реакция англичан последовала незамедлительно: они бросили все руководство Конгресса во главе с Ганди за решетку вплоть до окончания войны. Арест вызвал волну протестов, но недолгую: не прошло и трех недель, как колониальная администрация восстановила порядок.

Действия Ганди сыграли на руку Мусульманской лиге: в решающий момент руководство Конгресса в полном составе выбыло из строя. Пока соратники Ганди томились в темнице, их мусульманские соперники помогали Британии вести войну и таким образом заручились ее благодарностью. План Ганди не только не помог безотлагательно выдворить англичан из Индии, но и сделал так, чтобы,