Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

“Я был отцом для многих, – сказал девушке Ганди, – но тебе стану матерью”. И он действительно сдувал с нее пылинки, заботился о ее нарядах, питании, образовании и религиозном воспитании.

Проблема, возникшая в Ноакхали, началась с разговора, который состоялся между ними перед самым началом паломничества. Стесняясь, как и всякая девушка, заводящая откровенный разговор с матерью, Ману призналась Махатме, что никогда не испытывала положенного по возрасту сексуального влечения.

Ганди со своими причудливыми воззрениями в этой области ухватился за ее слова. Принеся обет целомудрия, он жил в убеждении, что половое воздержание – важнейшее правило для любого, кто исповедует истинное ненасилие, вне зависимости от пола. Его идеальная ненасильственная армия должна была состоять из бесполых солдат, ведь в противном случае сила духа грозила покинуть их в самый ответственный момент. В словах Ману ему привиделся шанс воспитать из девушки идеальную служительницу ненасилия. “Если из миллионов дочерей Индии я смогу хотя бы одну сделать идеальной женщиной, став для нее идеальной матерью, я окажу неоценимую услугу всему женскому полу”, – заявил он. Однако вначале следовало убедиться, что она говорит правду. Он возьмет ее с собой в Ноакхали, куда отправляются лишь ближайшие соратники, но при условии, что она согласится соблюдать все правила и пройдет назначенные им испытания.

Ганди намеревался делить с ней соломенный тюфяк, заменявший ему ложе. Ведь он был ей матерью, да и она утверждала, что чувствует в нем материнскую любовь. Если они оба искренни и он останется тверд в своем давнем обете, а она не знала и не узнает влечения, у них получится спать рядом в невинности, как мать и дочь. Если же один из них погрешил против истины, это вскоре вскроется.

Однако если Ману говорила правду, она только расцветет под его неусыпным надзором. Его собственная асексуальность задушит на корню все желания, какие у нее еще могут оставаться. Подобно Пигмалиону, он сделает из нее прекрасное творение. Она обретет ясность мысли и чистоту речи, проникнется новым духом и с кристальной чистотой предастся уготованному ей великому делу.

Ману согласилась – и к отряду, следовавшему за Ганди по болотам, присоединилась ее грациозная фигурка. Как он и предвидел, такое решение вызвало замешательство.

После нескольких ночей он признался Ману: “Все считают, что это похоть. Смешные! Что бы они понимали, невежи!”

Понять и правда было сложно. Лишь чистейшие из соратников Ганди способны были разобраться в хитрых обоснованиях последнего из проявлений его великой духовной борьбы, начатой в тот январский вечер 1906 года, когда он объявил жене, что принимает брахмачарью[57] – обет целомудрия, древний, как сам индуизм.

На протяжении многих веков залогом самопознания и самосовершенствования индуиста была сублимация жизненных сил, ответственных за продолжение рода. Древние индийские мудрецы учили: только обуздав сексуальную энергию и перенаправив ее в духовное русло, можно достичь духовной глубины и эмоционального напряжения, необходимых цельной личности, чтобы исполнить собственное предназначение.

В поддержку мужам, избравшим путь целомудрия, мудрецы составили свод правил, известный как девять препятствий. Истинный брахмачари не должен жить среди женщин, животных или евнухов. Ему не дозволяется сидеть с женщиной на одном топчане или даже смотреть на какую-либо часть женского тела. Принесшему обет следует избегать таких чувственных соблазнов, как горячая ванна, масляный массаж и продукты-афродизиаки: молоко, простокваша, масло гхи, жирная пища в целом.

Однако Ганди вовсе не ставил себе целью переселиться в пещеру где-нибудь в Гималаях. Такого рода непорочность не требует ни выдержки, ни самодисциплины, ни силы духа. Он принес свой обет, поскольку твердо верил, что преобразованная сексуальная энергия позволит достичь совершенства, укрепив дух и нравственные устои. Для него брахмачари – это человек, способный подавлять половое влечение достаточно успешно, чтобы существовать в женском обществе, не испытывая возбуждения и не вызывая никаких чувств у противоположного пола. Брахмачари, как он писал, “не удаляется от общества женщин”, ведь “для такого мудреца почти исчезает различие между мужчиной и женщиной”[58]. Даже половые органы истинного брахмачари, по Ганди, “постепенно начинают выглядеть иначе”: “его половые железы перестают извергать семя, а сексуальное желание сублимируется и превращается в жизненную силу, пронизывающую все его существо”, и “облик женщины, которую все почитают красавицей, не вызовет у брахмачари ни восторга, ни физического возбуждения”.

Это был необыкновенный идеал, и добиться поставленной цели оказалось тем труднее, что подавляемое половое влечение было в нем глубоко укоренено. Принеся обет, Ганди долгие годы экспериментировал с разными диетами, мало-помалу исключая продукты, способные воздействовать на половую систему. В то время как тысячи индийцев выискивали экзотические ингредиенты, призванные разжигать чувственность, Ганди, заглушая ее в себе, последовательно отказывался от специй, свежих овощей, определенных фруктов.

Потребовалось тридцать лет самоограничений, молитв и духовных усилий, прежде чем он достиг стадии, на которой мог полагать, что полностью искоренил плотские помыслы и страсти. Но вся его уверенность в собственных достижениях оказалась повержена в 1936 году в Бомбее, в “самый черный час” его жизни. В ту ночь шестидесятисемилетнему Махатме после тридцати лет брахмачарьи приснился сон, вызвавший реакцию, которая, несомненно, порадовала бы любого другого мужчину в этом возрасте, но для Ганди была катастрофой, – эрекцию. Как недвусмысленно доказывали его чресла, Махатма был все еще далек от поставленной тридцать лет назад цели. Это “ужасное переживание” так расстроило Ганди, что он поклялся в течение шести недель не произносить ни слова.

Долгими месяцами он размышлял о том, откуда взялась его слабость и не следует ли теперь все-таки удалиться в пещеру, пусть и на особый лад – но в конце концов пришел к выводу, что то было искушение, посланное силами зла, которые испытывали крепость его духа. Махатма решил, что примет испытание ради искомого совершенства, то есть полного искоренения сексуальных импульсов. Вновь уверившись в своей способности обуздывать чувства, он стал искать соприкосновений с женщинами. Он ухаживал за больными соратницами и разрешал им ухаживать за собой. Он мылся на виду у остальных обитателей ашрама обоего пола и просил молоденьких девушек делать ему ежедневный массаж, ради которого полностью раздевался, а в процессе либо давал интервью, либо общался с руководством Конгресса. Он не только сам практически полностью отказался от одежды, но и соратникам своим предлагал следовать его примеру, потому что одежда внушает лишь ложную скромность. Единственный раз, когда он удостоил Черчилля ответа, относился как раз к фразе про “полуголого факира”: да, именно к этому состоянию