Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

она обладала острым умом (многие считали, что она гораздо проницательнее мужа), от деда, сэра Эрнеста Касселя, унаследовала огромное состояние, а от отца – положение в обществе: в числе его предков был выдающийся премьер-министр лорд Палмерстон и знаменитый филантроп, седьмой граф Шефтсбери. Правда, жизнь ее не всегда была безоблачной: после ранней смерти матери девочка замкнулась в себе и в детстве была глубоко несчастлива. Она легко обижалась, но от этого еще больше замыкалась в себе, а боль от невысказанных обид подтачивала основы ее мировосприятия. Эдвину могла уязвить любая мелочь. В отличие от мужа – кипучего экстраверта, легко выражавшего недовольство и невозмутимо воспринимавшего критику в свой адрес, Эдвина Маунтбеттен была крайне ранима. Один из старших помощников супружеской четы вспоминал: “Лорду Маунтбеттену можно было высказать что угодно, в любой форме. Но с леди Маунтбеттен следовало вести себя чрезвычайно осторожно”.

Свою замкнутость и робость она сковала броней железной воли. Именно сила воли помогла ей сделаться существом, которым она совершенно не была по природе, – общительной, светской, раскрепощенной дамой. Однако у всего есть своя цена. За десять лет она привыкла выступать на публике, порой по два-три раза в неделю, но каждый раз перед важной речью у нее чудовищно дрожали руки. Здоровье было хрупким, как хрустальная ваза. Почти ежедневно ее терзали лютые мигрени, но никто, кроме членов семьи, об этом не знал, поскольку она не готова была потворствовать слабости. В отличие от самоуверенного мужа, который утверждал, что “вообще никогда не переживает”, Эдвина только этим и занималась. Он засыпал крепким, здоровым сном, не успев положить голову на подушку, а ей лишь с помощью таблеток удавалось ненадолго впасть в коматозное состояние.

Маунтбеттены провели вместе четверть века, которая отчетливо разделилась на два совершенно несхожих периода. В первые 14 лет брака, пока лорд Луис потихоньку делал карьеру во флоте, он настаивал, чтобы они не афишировали во флотской среде ее состояние и связи. Но вдали от военных баз – в Лондоне, Париже и на Ривьере – Эдвина, по воспоминаниям дочери, была “настоящей светской львицей”: ее жизнь состояла из череды званых вечеров, и двадцатые годы она провела в режиме фицджеральдовской героини. В свободное от танцев время она искала приключений: плавала на копровой шхуне по Тихому океану, участвовала в первом авиарейсе из Сиднея в Лондон, стала первой европейской дамой на горной Бирманской дороге.

Невинные и беззаботные времена закончились, когда Муссолини вторгся в Эфиопию. К моменту мюнхенских событий она уже стала совершенно другим человеком. С тех пор леди Маунтбеттен исходила из того, что не посвящать себя целиком и полностью трудам во имя народного или политического блага попросту аморально. Вихрь удовольствий в жизни этой богатой наследницы сменился борьбой за реформы в обществе, а светская львица превратилась в активистку с либеральными воззрениями, которые мало кто разделял в ее кругу.

Во время войны она руководила отрядами скорой помощи Святого Иоанна, где состояло 60 тысяч волонтеров. После капитуляции Японии муж попросил ее обследовать лагеря военнопленных и позаботиться о судьбе самых изможденных узников. Эдвина Маунтбеттен оказалась на Малайском полуострове раньше, чем армия лорда Луиса. Вооруженная лишь письмом от мужа, она отправилась на территорию, все еще подконтрольную Японии, в сопровождении секретаря, трех офицеров из штаба командования и индийского ординарца. В Баликпапане, Маниле и Гонконге она бесстрашно крыла японских комендантов на чем свет стоит и заставляла их кормить и лечить пленных в ожидании помощи от союзников – и в итоге спасла тысячи измученных, умирающих от голода людей.

К концу войны она заслужила не меньше наград, чем муж, и на его новом посту ей тоже предстояло сыграть важную роль. Она будет его первой и главной наперсницей, его личным переговорщиком в минуты кризисов, его самым убедительным посланником, способным найти общий язык с индийским руководством.

Ее вкус и личность оставят по себе в Индии не менее яркую память, чем дела ее мужа. Эдвина Маунтбеттен была многогранной личностью. По вечерам она, в шелках и бриллиантах, царила на парадных банкетах на сотни человек, а наутро, переодевшись в рабочую форму, пешком, по щиколотку в грязи обходила трущобы и качала на руках умирающих от холеры индийских детей. В эти минуты она была исполнена сострадания – качества, которое, как говорили злые языки, начисто отсутствовало в ее муже. В ее действиях было не снисхождение аристократки, для вида обратившей внимание на бедняков, но искреннее сочувствие к страданиям и бедам, терзавшим Индию на ее глазах. Индийцы, в свою очередь, отзывались на эту искренность и встречали ее так, как никогда не встречали обычных англичанок.

И вот теперь, глядя на свою жену, Маунтбеттен невольно задумался о том, как причудливо распорядилась судьба. Спальня, где они стояли сейчас друг напротив друга, находилась не более чем в миле от того места, где четверть века назад он сделал Эдвине Эшли предложение. Это было 14 февраля 1922 года, и они оба решили пропустить пятый танец на балу, устроенном вице-королем в честь принца Уэльского. Хозяйка бала, вице-королева леди Рединг, встретила новость без особого энтузиазма. У юного Маунтбеттена, писала она наутро тетушке невесты, нет никаких особых перспектив.

Лорд Луис вспомнил эти слова и невольно улыбнулся. Он предложил жене руку – пора было возвести ее на алый раззолоченный трон леди Рединг.

Индия всегда славилась пышными церемониями, и удивительная смесь викторианской помпезности с блеском могольского двора, отличавшая всякий ритуал колониального правления, до этого момента сохранилась нетронутой. Перед величественной лестницей, ведущей в парадный зал – сердцевину дворца, – выстроился почетный караул офицеров Индийской армии, флота и военно-воздушных сил. Личная гвардия Маунтбеттена – с саблями, сверкающими в лучах утреннего солнца, в расшитых золотом алых мундирах, белых рейтузах и до блеска начищенных черных сапогах – выстроилась живым коридором.

Внутри, под беломраморным куполом, собралась вся индийская знать: тут были судьи Верховного суда – в черных мантиях и завитых париках они, как и отправляемое ими правосудие, являли собой воплощение британского духа; высокопоставленные чиновники – римляне Британской империи, чьи англосаксонские профили сияли белизной на фоне редких индийских лиц более темных оттенков; махараджи, чья делегация сияла шелками и каменьями не хуже раззолоченных изваяний павлинов; и прежде всего – Джавахарлал Неру с коллегами из партии Конгресса в домотканых кхади – провозвестники надвигающегося будущего.

Когда в зал ступили первые участники вице-королевской процессии, четверо трубачей, скрытых в нишах под куполом, сначала потихоньку, а потом все громче задули в свои фанфары. Светильники, вначале приглушенные, разгорались в унисон с музыкой.