Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

золота. Ганди вскоре ввел его в ближний круг, и он сделал стремительную партийную карьеру; в частности, пост председателя Конгресса занимал трижды. Махатма ясно давал понять, что именно его видит своим преемником.

Неру считал Махатму гением. Его трезвый, практический ум не принимал ни одной из великих идей Ганди – ни гражданского неповиновения, ни Соляного марша, ни кампании “Вон из Индии!”. Но сердце велело ему следовать за Махатмой и, как впоследствии стало ясно, не обманулось.

В каком-то смысле Неру воспринимал Ганди как своего гуру, человека, который отправил его разъезжать по деревням, чтобы на собственной шкуре почувствовать боль, терзавшую простой народ, и тем самым помог ему снова стать индийцем. Каждый раз, когда оба деятеля оказывались вместе, Неру не менее получаса проводил, сидя у ног Бапуджи (“батюшки”) – то молча, то в разговорах, то в наблюдениях и размышлениях. То были минуты напряженной духовной радости. Возможно, именно в эти мгновения он ближе всего подходил к восприятию религии.

Но по сути между ними было очень мало общего. Воинствующий атеист Неру и искренне верующий Ганди, убежденный, что без веры нет жизни; вспыльчивый Неру, который плохо годился в поборники ненасилия, ценил литературу и живопись, науку и технику, и Ганди, который все это презирал, отметал и считал причиной бесчисленных бедствий рода людского.

Постепенно они стали относиться друг к другу как отец и сын – со всеми разногласиями, теплотой и подавленной виной, какие бывают в подобных отношениях. Неру всю жизнь инстинктивно стремился опереться на какую-то сильную личность, чье влияние могло бы сглаживать и разрешать конфликтные ситуации, порожденные его беспокойной натурой. Вначале эту роль играл его родной отец – добродушный, жизнерадостный адвокат, ценитель шотландского виски и бордосских вин, а после его смерти пустоту заполнил Ганди.

И Неру был ему по-прежнему всецело предан, однако между ними уже пролегла едва заметная трещина. Огромный жизненный этап подходил к концу. Сын готовился покинуть отчий дом и открыть для себя большой мир. В этом новом мире ему потребуется новый учитель, способный лучше разобраться в грядущих трудностях. Возможно, Джавахарлал Неру и сам того не понимал, переступая порог вице-королевского кабинета, но в душе его уже зияла пустота.

С момента первой встречи Неру с Маунтбеттеном в их жизни и в мире многое изменилось, но взаимная симпатия, окрасившая предыдущую встречу, тут же дала о себе знать. И неудивительно: Маунтбеттен, конечно, этого не знал, но на своем посту он оказался отчасти именно из-за Неру.

К тому же между потомком трехтысячелетнего кашмирского рода брахманов и человеком, происходившим из старейшей протестантской королевской семьи, было немало общего. Они оба любили поговорить и с удовольствием общались друг с другом. Абстрактный мыслитель Неру восхищался практичностью, быстротой мысли и решительностью Маунтбеттена, отточенной годами на командном посту. Маунтбеттена вдохновляла образованность Неру и искусность его логических построений. Он сразу понял, что единственный в Индии политик, готовый понять и разделить его желание сохранить связь между независимой Индией и Британией, – это как раз Джавахарлал Неру.

Адмирал с обычным чистосердечием признался, что на него возложена чудовищная ответственность и к решению индийской проблемы он намерен подойти с предельной трезвостью и суровостью. Оба собеседника быстро пришли к согласию относительно двух вещей: чтобы избежать кровопролития, действовать нужно со всей возможной стремительностью, а раздел Индии будет настоящей трагедией.

Затем Неру перешел к деятельности следующего политика, которому предстояло войти в этот кабинет, – паломника, практически в одиночестве прокладывавшего пусть по тропам Ноакхали и Бихара. Человек, которому он столько лет был предан, “пытается наложить бальзам на все раны по очереди, вместо того чтобы понять, откуда на теле Индии столько ран, и задуматься о лечении всего организма”.

Эти слова Неру, по которым можно было судить о противоречиях, назревающих между освободителем Индии и его ближайшими соратниками, позволили Маунтбеттену сделать важный вывод. Если он не сможет уговорить индийских политиков сохранить единство страны – значит, придется уговорить их разделить ее. Если враждебное и неуступчивое отношение Ганди к этой идее окажется препятствием, можно надеяться уговорить остальных лидеров Конгресса рискнуть расколом и принять раздел как единственное доступное решение. В таком случае Неру становится ключевой фигурой, главным союзником и опорой. Только он, думал Маунтбеттен, обладает достаточным влиянием, чтобы пойти против Махатмы.

И вот теперь Неру признался, что между Ганди и руководителями его партии наметились разногласия. Может так получиться, что Маунтбеттену придется развести их еще дальше и сыграть на этом. И он решил делать все возможное, чтобы заручиться поддержкой Неру. Успех операции “Обольщение” в случае трезвомыслящего кашмирского пандита был чуть более чем полным. В тот день было положено начало прекрасной дружбы, которой суждено было сыграть решающую роль в последующие месяцы. Провожая посетителя к выходу, Маунтбеттен увещевал его:

– Мистер Неру, надеюсь, вы найдете во мне не последнего вице-короля, призванного ликвидировать империю, но первого, кто прокладывает путь к новой Индии.

Неру повернулся и окинул взглядом человека, которого он сам пожелал видеть на вице-королевском троне:

– Вот теперь, – проговорил он с легкой улыбкой, – я понимаю, что имели в виду те, кто предупреждал меня об опасностях вашего обаяния.

* * *

И вновь полуголый черчиллевский факир явился в вице-королевский кабинет, чтобы “на равных вступить в переговоры с представителем короля-императора”.

“Он совсем как птичка, – думал Маунтбеттен, глядя на своего собеседника. – Кроткий и жалкий воробышек на насесте”[64].

Это была странная пара: адмирал королевских кровей, обожавший парадные мундиры, и пожилой индиец, прикрывающий наготу лишь жалким отрезом домотканого хлопка; полный энергии красавец атлетического телосложения – и тщедушный Ганди, который полностью тонул в кресле; кадровый военный и проповедник ненасилия; аристократ и человек, сознательно выбравший жизнь среди самых нищих и обездоленных людей планеты; ценитель современных технологий, всегда готовый испытать очередное электронное устройство, способное улучшить связь с миллионами солдат под его командованием, и хрупкий мессия, не доверявший технике, но умевший достучаться до аудитории как мало кто из современников.

Все эти факторы, все обстоятельства их прошлого, казалось бы, предвещали непримиримые разногласия. Однако в последующие месяцы пацифист Ганди, по словам одного из приближенных, обнаружил в душе профессионального солдата “отзвук моральных ценностей, волновавших его собственную душу”. Маунтбеттен же так привязался к Ганди, что после его смерти объявил: “Махатма Ганди войдет в историю наравне с Христом и Буддой”.

Первая встреча с Ганди была для Маунтбеттена настолько важна, что письмо с приглашением в Дели он отправил Махатме еще до официального вступления в должность. Ганди набросал ответ незамедлительно, однако, посмеиваясь, предложил помощнику “пару дней подождать