Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

его руками. Их не пускали в храмы, их детей не принимали в школы. Даже после смерти они оставались париями: неприкасаемым не дозволялось сжигать тела там же, где и остальным верующим. Вдобавок у них не было денег на дрова для погребальных костров, и их мертвых вместо языков пламени пожирали стервятники.

В некоторых регионах Индии их все еще продавали и покупали, как крепостных, вместе с землей[68]: за молодого далита давали примерно столько же, сколько за вола. В стране, стремившейся к общественному прогрессу, неприкасаемым была положена одна-единственная привилегия: когда священная корова умирала от болезни, разлагающаяся туша доставалась именно неприкасаемым, которые могли разделить остатки мяса с другими такими же отверженными.

С момента возвращения из Южной Африки Ганди подключился к борьбе за их права. Его первый ашрам едва не пришлось распустить, потому что он распахнул объятия в том числе и для далитов. Махатма делал им массаж, лечил их и даже публично произвел самое унизительное действие, какое только мог себе представить высококастовый индус: вычистил уборную неприкасаемого, тем самым продемонстрировав полное неприятие самой идеи отверженности. В 1932 году Ганди едва не умер за далитов, объявив голодовку против реформы, призванной закрепить их изгнание из общества. Перемещаясь по Индии третьим классом, как и они (если им вообще удавалось пуститься в путь), ночуя с ними в трущобах, Ганди не давал им забыть о несправедливости их положения[69].

Через несколько месяцев, а то и недель люди, собравшиеся сейчас вокруг Ганди, войдут в правительство, займут величественные кабинеты, откуда Индией прежде заправляли англичане, и станут передвигаться по столице в американских лимузинах с шоферами. Ганди нарочно заставил их совершить паломничество в одну из самых страшных трущоб, чтобы в своей характерной манере вернуть их к истокам и напомнить о реалиях страны, которой предстоит руководить.

Однако в этот вечер всех занимали главным образом политические реалии. Стояла страшная духота. Ганди спасался от жары кондиционером собственной конструкции: обматывал лысую голову тюрбаном из мокрого полотенца. Страсти, увы, полыхали не менее жаркие, чем ночь за окном.

Уверяя Маунтбеттена, что Конгресс готов пойти на что угодно, лишь бы сохранить страну единой и неделимой, Ганди ошибался. Он не учел стремительно расширяющейся пропасти между стареющим Махатмой и его окружением – людьми, из которых он сам же и вырастил руководство Конгресса.

В течение четверти века эти люди преданно шли за ним. Они выбрасывали европейские костюмы, чтобы переодеться в кхади, и непривычными пальцами учились вертеть прялку. Ради него они стойко переносили удары полицейских дубинок и заключение в британских тюрьмах. Отметая сомнения, они поддерживали его самые невероятные начинания и в конце концов дожили до самого невероятного триумфа: еще немного, и ненасилие окончательно освободит Индию от англичан.

Они следовали за ним по разным причинам, но прежде всего – потому, что восхищались его удивительным даром проникать Индии прямо в душу и собирать под флагами Конгресса огромные толпы. Все возможные разногласия между ними затмевала общая борьба против колониальной власти. Но в спорах, вспыхнувших жаркой делийской ночью, проявлялись все более глубокие разногласия. Взять хотя бы идею предложить Джинне пост премьер-министра. Ганди уверял, что, если они не поддержат такое решение, новый вице-король окажется в тупике, откуда есть только один выход – раздел Индии. Обойдя деревни вначале в Ноакхали, а потом в Бихаре, приложившись, будто бальзам, к ранам своего народа, Ганди гораздо лучше, чем остальные политики в своем Дели, понимал, какой трагедией это станет для страны. Селения и болота Ноакхали показали, до чего, стоит только дать ей волю, может дойти ненависть одной общины к другой. Раздел Индии, уверял Ганди, даст волю страстям, а не усмирит их. Он умолял своих соратников согласиться на его предложение и воспользоваться самым последним шансом сохранить страну и спасти ее от катастрофы.

Однако ни Неру, ни Патель на уговоры не поддавались. Власть, отданная Джинне, то есть врагу, была для них слишком дорогой ценой за единство Индии. Они не были уверены, что раздел непременно приведет к вспышке насилия, которую предрекал Ганди. С тяжелым сердцем Махатма вынужден будет сообщить вице-королю, что уговорить однопартийцев не удалось. Настоящий раскол был еще впереди, но уже становилось очевидно, что Ганди вот-вот разойдется со своими воспитанниками в разные стороны. Борьба Ганди вот-вот должна была привести к победе – но заканчивалась она точно так же, как начиналась, в покое души его.

* * *

В этот апрельский день нужды в кондиционере не было: от сурового и сдержанного главы Мусульманской лиги веяло таким холодом, что дополнительно понижать температуру в кабинете уже не требовалось. Мухаммад Али Джинна держался презрительно и леденяще вежливо с первой минуты встречи.

Ключевую фигуру в индийском квартете – человека, от которого зависела судьба субконтинента, – вице-король принимал самым последним. Четверть века спустя в голосе Луиса Маунтбеттена, когда он об этом рассказывал, все еще чувствовалась нескрываемая душевная боль: “Я даже не понимал, насколько безнадежно обстоят дела, пока не познакомился с Мухаммадом Али Джинной”. Встреча началась с неловкой шутки. Поскольку протокол подразумевал фотографию с вице-королевской четой, Джинна, в силу предельной расчетливости и дотошности избегавший любых импульсивных, не распланированных действий, заблаговременно припас галантный комплимент для леди Эдвины, которая, как он предполагал, на снимке будет располагаться в центре, между ним и своим супругом.

Увы несчастному! Место посередине оказалось отведено не Эдвине, а ему самому! Но он привык действовать по программе, как компьютер, и раз комплимент был отрепетирован, значит, его следовало преподнести. “Лилия между тернами!” – просиял лидер Мусульманской лиги.

Разговор в кабинете Джинна начал с перечисления условий, на которые он готов был согласиться. Как и при первой встрече с Ганди, Маунтбеттен жестом остановил его: “Мистер Джинна, я пока не готов обсуждать условия соглашения. Давайте для начала получше узнаем друг друга”.

Вице-король обратил на лидера мусульман все свое легендарное искрометное обаяние: операция “Обольщение” запустилась в полную силу. Джинна замер. Этого сдержанного, замкнутого человека ужасала сама идея делиться подробностями собственной биографии с посторонним.

Маунтбеттен держался стойко, хотя пришлось задействовать все отпущенные ему резервы шарма и общительности. На протяжении долгих минут, которые тянулись как часы, в ответ ему удавалось получить разве что односложное мычание. Наконец к исходу второго часа Джинна начал оттаивать. Когда встреча завершилась, вице-король признался своему пресс-атташе Алану Кэмпбелл-Джонсону: “Бр-р-р, большая часть встречи ушла на то, чтобы его хоть немного разморозить”.

Человек, который войдет в историю как отец-основатель Пакистана, впервые узнал о существовании этой идеи в лондонском