Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

провинцией, введя в Бенгалии новое административное деление на религиозной основе. Попытка закончилась трагически: спустя шесть лет разразились кровавые беспорядки, доказавшие, что национализм в бенгальцах сильнее религии.

Если Панджаб мог считаться благословенной землей, то Бенгалия, наоборот, представлялась проклятым краем: засушливые периоды чередовались здесь со страшными тайфунами и наводнениями; вся земля, казалось, представляла собой одно гигантское болото, в чьих испарениях процветали две культуры, на которых держалось шаткое благосостояние этих мест, – рис и джут. Они тоже делились по религиозному признаку: рис – на индуистском западе, джут – на мусульманском востоке.

Но сердцем Бенгалии были не поля, а город – город, послуживший англичанам плацдармом для захвата всей Индии, вторая (после Лондона) столица империи и первый порт Азии – та самая Калькутта, где в августе 1946-го произошла чудовищная резня.

В Калькутту в Бенгалии стекалось все: автомобильные и железные дороги, сырье, промышленность. При разделе провинции на западную и восточную часть Калькутта в силу своего географического положения должна была остаться с индуистами на западе, что означало бы медленное, но неумолимое удушение мусульманского востока. Едва ли не весь мировой урожай джута собирался в Восточной Бенгалии, но фабрики, где он превращался в веревки, мешки и материю, были все как одна сосредоточены вокруг Калькутты в Западной. Мусульманский восток, где отлично произрастал джут, практически не выращивал пищевых культур: миллионы его жителей питались рисом, поступавшим с индуистского запада.

В апреле 1947 года последний британский губернатор Бенгалии, сэр Фредерик Берроуз, в прошлом сержант гвардейского гренадерского полка и глава союза железнодорожников, предсказывал, что Восточная Бенгалия – будущая Бангладеш – в случае раздела Индии окажется “крупнейшей сельской трущобой в истории”.

И главный абсурд: даже если бы Джинна получил весь свой Пакистан целиком, он смог бы спасти от индуистского гнета едва ли половину индийских мусульман, ради которых раздел, по идее, и затевался. Остальные приверженцы ислама были разбросаны по стране так неравномерно, что собрать их и отделить не представлялось возможным. Островки в море индуистов, они пали бы первыми жертвами любого межнационального конфликта и по сути превращались в заложников, обреченных гарантировать примерное поведение нового государства. Даже после ампутации в Индии оставалось бы более 50 миллионов мусульман, что делало ее третьим по величине исламским государством мира (после Индонезии и того новообразования, которому предстояло выйти из ее собственного чрева).

* * *

Если бы Луис Маунтбеттен, Джавахарлал Неру или Махатма Ганди в апреле 1947 года проникли в эту страшную тайну, нависшего над Индией катастрофического раздела, возможно, удалось бы избежать. Тайна эта была запечатлена на серой поверхности пленки, способной подорвать весь сложившийся в Индии политический баланс и навсегда изменить ход истории Азии. Но она блюлась так строго, что о ней не подозревали даже в британском уголовном розыске – одной из самых эффективных сыскных служб в мире.

В центре этой рентгенограммы располагались два темных кружочка размером не больше мячика для пинг-понга, окруженные неровной белой каймой, будто солнце во время затмения. Выше россыпь крохотных белых пятнышек усеивала все пространство вплоть до самой грудной клетки. То был снимок легких. Черные кружочки обозначали каверны: полости, возникшие из-за распада ткани. Белые точки указывали на то, что и в других местах легочная и плевральная ткань начинала отвердевать, и окончательно подтверждали диагноз: легкие были поражены туберкулезом, и болезнь зашла настолько далеко, что человеку, чья грудная клетка видна была на снимке, вряд ли оставалось жить больше двух или трех лет.

Снимки эти хранились в неподписанном запечатанном конверте в сейфе, который стоял в кабинете бомбейского доктора Джала Пателя, а запечатленные там легкие принадлежали несгибаемому человеку, который не давал лорду Маунтбеттену сохранить Индию единой и неделимой. Мухаммад Али Джинна, единственная и непреодолимая преграда, отделявшая вице-короля от чаемого единства, получил смертный приговор.

В июне 1946 года, за девять месяцев до прибытия Маунтбеттена, доктор Патель извлек эти снимки из кюветы, куда они были положены на проявку, и обнаружил страшную болезнь, грозившую оборвать жизнь Джинны. Туберкулез – напасть, ежегодно уносившая жизни миллионов истощенных индийцев, – поселился в легких провозвестника Пакистана, когда ему исполнилось 70.

Слабая респираторная система всю жизнь доставляла Джинне немало неприятностей. Задолго до войны он лечился в Берлине от последствий сильного плеврита и с тех пор страдал от хронического бронхита, который подкосил его дыхательные пути настолько, что после любого сколько-нибудь продолжительного выступления он часами не мог отдышаться.

В конце мая 1946-го в Шимле у лидера Мусульманской лиги в очередной раз начался бронхит. Преданная Фатима усадила брата на поезд в Бомбей, но по пути ему стало только хуже – настолько, что пришлось срочно вызывать доктора Пателя, который в итоге сел в тот же вагон, не доезжая до Бомбея, и немедленно обнаружил, что именитый пациент “совсем плох”. Патель предупредил, что заготовленного почитателями приема на центральном вокзале Джинна может и не выдержать, снял его с поезда на пригородной станции и перевез в больницу. Именно там, пока глава Мусульманской лиги медленно восстанавливался в палате, Патель и сделал открытие, которое станет самой тщательно охраняемой тайной Индии.

Будь на месте Джинны любая другая жертва туберкулеза, остаток жизни пациенту пришлось бы провести в санатории. Но Джинна не был обычным больным. После выписки Патель привел своего друга и пациента к себе в кабинет и там обрисовал плачевную картину смертельной болезни. Так Джинна узнал, что ресурсы его организма на исходе. Доктор предупредил: если радикально не сократить рабочую нагрузку, не делать частых передышек, не отказаться от алкоголя, сигарет и прочего стресса, жить ему останется не больше пары лет. Джинна выслушал его, не моргнув и глазом, а затем заявил: о том, чтобы променять дело жизни на койку в санатории, не может быть и речи. С намеченного пути он сойдет только в могилу, но сейчас, когда наступает решительный момент, он продолжит вести мусульман Индии за собой. Он прислушается к врачебным рекомендациям и постарается работать меньше, насколько это окажется совместимо с великим делом его жизни. Джинна прекрасно понимал: если враги-индуисты прознают о его диагнозе, вся политическая перспектива грозит рассыпаться. Они просто дождутся, пока он сойдет в могилу, и разрушат его мечту, договорившись с более покладистыми коллегами по партии рангом ниже[72]. И глава Мусульманской лиги вернулся к работе. Раз в две недели доктор Патель в строжайшей тайне делал ему уколы, но в остальном Джинна даже не пытался следовать его советам. Свидание со смертью – не повод срывать свидание с историей, постановил он. С невероятным мужеством и