Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Всю свою дальнейшую жизнь Маунтбеттен будет вспоминать о том, что ему не удалось переубедить Джинну, как о главном провале своей карьеры. О терзаниях, которые он испытывал при мысли, что ему предстоит войти в историю как человеку, разделившему Индию, можно судить по документу, переданному с лордом Исмеем, – пятому собственноручному отчету, предназначенному правительству Эттли.

Раздел Индии, писал Маунтбеттен, – “сущее безумие”; “и никто никогда не убедил бы меня пойти на это, если бы не чудовищная междоусобная вражда, охватившая всех и не оставившая других путей отступления”.

“Ответственность за это безумие в глазах всего мира, – писал он, – следует целиком и полностью возложить на индийцев. И настанет день, когда они горько пожалеют о том, что сейчас собираются натворить”.

Глава 6

Прелестный уголок

Шимла, май 1947

Теперь никакой кондиционер Маунтбеттену был не нужен. Прохладой веяло уже от вида из окна кабинета, за которым простиралась заснеженная гряда Гималаев: самые высокие горы на Земле ледяной стеной высились между Индией, Тибетом и Китаем. Не приходилось и зажмуриваться, глядя на выжженные безжалостным солнцем пейзажи. Теперь за окном все утопало в зелени: изумрудные газоны, стройные хвойные рощи, изящные купы горного папоротника. Измученный неделями неустанного труда, Маунтбеттен последовал примеру своих предшественников: как только Исмей отбыл в Лондон, он и сам перебрался из Дели в самое парадоксальное порождение империи – географическую аномалию, воплощение британского духа у подножья Гималаев под названием Шимла.

Весь последний век крохотная сассекская деревушка, притулившаяся прямо под Крышей мира, на высоте 7300 футов над уровнем моря, на пять месяцев в году превращалась в столицу великой державы, откуда англичане правили всей Индией и ее сателлитами, от Красного моря до Бирмы. То был прелестный уголок, с восьмигранной беседкой на сине-белых витых колоннах, широкими бульварами, идеально вылизанными садами и тюдоровской колокольней Крайст-черч, чей колокол, по викторианской традиции, был отлит из пушек, захваченных в боях с сикхами. В Шимлу, расположенную в тысяче миль от побережья, вела единственная узкоколейка (альтернативой ей служило изнурительное путешествие по серпантинам). Городок надменно возносился над выжженными и перенаселенными равнинами: прохладный, зеленый и британский до мозга костей.

Каждый год в середине апреля, когда начиналась жара, вице-король в своем бело-золотом поезде отправлялся в Шимлу и открывал сезон в горной столице. За ним устремлялся весь британский свет: телохранители, секретари, адъютанты, генералы, послы и их свиты, все сколько-нибудь значимые чиновники, а вокруг них роились портные, парикмахеры, башмачники, шорники, ювелиры, поставщики вице-королевского двора, виноторговцы и дамы с горами чемоданов, стайками домочадцев и шкодливым потомством. До 1903 года железная дорога заканчивалась в 42 милях от точки назначения, в Калке: вся пестрая кавалькада пересаживались там в двуколки-тонги и восемь часов тащилась вверх по горам; багаж грузили в запряженные буйволами повозки или на плечи носильщиков. Целые вереницы кули тянулись по склонам, перетаскивая на своих спинах бесконечные сундуки с печеными креветками, фуа-гра, колбасами, шампанским и бордосскими винами для банкетов, которые придавали сезону в Шимле непревзойденную элегантность.

Без кули было не обойтись, ведь в Шимле топот копыт и рычание моторов заменяло тихое шарканье человеческих ног. По традиции экипажи (которые позднее сменились лимузинами) могли здесь иметь только три человека: вице-король, главнокомандующий вооруженными силами и губернатор Панджаба. В летней столице шутили, что Господь Бог однажды обратился за разрешением на автомобиль в Шимле, но получил отказ. Главным транспортным средством служили рикши. У них были просторные повозки (“не из тех убогих таратаек, что врезаются прямо в ребра”, – вспоминал один из владельцев), в каждую впрягалось по четыре человека, и еще пятый бежал рядом, чтобы быть на подхвате, если кто-то в упряжке начнет выдыхаться.

Обуви им по традиции не полагалось, зато наниматели изощрялись, придумывая для них форму, и спорили, у кого носильщики лучше всех одеты. Право на алый цвет имел исключительно вице-король. Зато один шотландец облачил своих кули в килты, а другой местный житель завел для них два комплекта одежды – утренний и вечерний. На груди у носильщиков красовался герб или шифр семейства, ради которого они убивали свои легкие. Почти все кули в Шимле страдали туберкулезом.

Праздники, куда они доставляли своих хозяев, были великолепны, а самые шикарные вечера устраивались в резиденции вице-короля. Рикши, служившие в домах местных аристократов, носили красные значки, которые давали им право подкатывать во дворец с парадного подъезда. Остальные носили белые значки и пользовались общедоступным подъездом. Но седоки, вне зависимости от цвета значков на экипаже, могли быть уверены в одном: встреча с уроженцами подведомственной страны им не грозила – за исключением разве что махараджи-другого.

“Пышность вице-королевских балов тех дней сегодня трудно себе представить, – ностальгировала одна дама. – Вереницы запряженных рикшами повозок медленно ползли в гору, и на каждой покачивалось по масляной лампе, так что в темноте они выглядели как светлячки, и сопровождалось это лишь тихим топотом сотен босых ног”.

Вторым центром светской жизни был отель “Сесил”, в смысле шика не уступавший любому столичному заведению. Каждый вечер, ровно в 20.15, дворецкий в тюрбане проходил по устланным коврами коридорам с обеденным гонгом, как на океанском лайнере. Гости в вечерних нарядах спускались в столовую к столам со скатертями из ирландского льна, серебряными приборами “Маппин и Уэбб”, болтоновским фарфором[76] и бокалами богемского стекла; каждому гостю подавались шампанское, виски, вино, портвейн и вода.

Сердцем Шимлы был Молл – просторный бульвар, проложенный по гребню холма от одного края Шимлы до другого. По его сторонам располагались исключительно английские кофейни, банки и лавки, а тротуары начищались не менее тщательно, чем вице-королевский фарфор. В конце Молла возвышалась Крайст-черч, куда верховный главнокомандующий каждое воскресенье являлся при полном параде – послушать “настоящий английский хор”. До Первой мировой войны индийцев на Молл не пускали[77].

Разного рода запреты составляли истинную суть Шимлы. Ежегодная миграция к вершинам была не только попыткой спастись от жары, но и утверждением расового превосходства и тех ценностей, которые отличали британцев от миллионов темнокожих людей, вынужденных круглый год истекать потом на выжженных равнинах.

К началу мая 1947 года, когда сюда попал Луис Маунтбеттен, от той, старой Шимлы мало что оставалось, и индийцам уже разрешалось разгуливать по Моллу – правда, при условии, что они не станут делать это в национальной одежде[78].

Изнурительные переговоры, конечно, вымотали Маунтбеттена, но он был все еще полон сил и уверен в себе: в конце концов, за шесть недель ему удалось добиться того, к чему предшественники не могли приблизиться годами.