Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Поскольку он сумел получить от Эттли чрезвычайные полномочия еще до отъезда, теперь можно было не заручаться формальным согласием индийского руководства, прежде чем отправлять проект на рассмотрение в Англию. Достаточно было уведомить правительство Эттли, что в Индии такой план получит поддержку.

План этот представлял собой выжимку из всего, что Маунтбеттену удалось узнать в тиши своего кабинета: близкое знакомство с индийскими политиками, их убеждениями и ощущениями помогло трезво оценить, на что каждый из них готов будет пойти в решающий момент. Вице-король был настолько уверен в своих выводах, что перед отъездом в Шимлу официально пообещал представить итоговый план после своего возвращения, 17 мая.

Бодрящий климат и олимпийское спокойствие Шимлы, однако, способствовали размышлениям, и вскоре вице-короля начали терзать не свойственные ему сомнения. Как только его доклад добрался до Лондона, в ответ хлынул целый поток правительственных телеграмм, предлагавших поправки к тексту: хотя суть оставалась прежней, тон менялся.

Впрочем, у него были и более серьезные поводы для опасений. В сущности, проект, отправленный им в Лондон, подразумевал раскол индийского субконтинента не на две, а на три части. Согласно одному из условий, любая провинция могла получить независимость, если за это проголосует большинство индуистов и большинство мусульман. Таким образом 65 миллионов жителей Бенгалии в теории могли бы составить одну жизнеспособную страну со столицей в Калькутте и сохранить свой морской порт.

Эту идею выдвинул лидер калькуттских мусульман Шахид Сухраварди – ценитель ночных клубов и игристых вин, который десятью месяцами ранее обрек город на чудовищный кошмар Дня прямого действия. Вице-король предложение оценил. В отличие от двуглавой аномалии, задуманной Джинной, тут предполагалась вполне прочная конструкция. Лидеры бенгальского отделения Конгресса, как ни странно, предложением заинтересовались. Вице-король этот интерес только поощрял. Он даже выяснил, что и сам Джинна был бы не против. Но до Неру и Пателя проект не дошел, и теперь эта оплошность его тревожила. Примут ли они план, который лишит их крупнейшего порта и целого района текстильных фабрик, чьи владельцы были крупнейшими спонсорами партии? Если нет, получится, что Маунтбеттен зря надавал Лондону столько обещаний – в итоге он будет выглядеть полнейшим идиотом в глазах Индии, Британии и всего остального мира.

И тут вдруг его осенило. Он немедленно обсудит все с индийским лидером, которого, на беду своих подчиненных, уже успел пригласить в гости в Шимлу. В отношениях, завязавшихся у него с любезным и утонченным Неру, Маунтбеттен чем дальше, тем больше видел залог успеха собственной политики и надежду на взаимопонимание между Британией и ее бывшей империей в будущем.

Его жена тоже очень сблизилась с индийским премьером. Такие женщины, как Эдвина Маунтбеттен, – и сами по себе большая редкость, а для Индии образца 1947 года вице-королева и вовсе была неслыханным явлением. Никто лучше этой красавицы-аристократки, излучавшей тепло, сочувствие и понимание, не был способен выманить Неру из раковины, когда он замыкался в депрессии и сомнениях. Чай на террасе, прогулка в могольских садах, плавание в вице-королевском бассейне – этих простых вещей ей порой хватало, чтобы развеять тоску Неру, исправить ситуацию, исподволь помочь делу мужа. Решив довериться собственной интуиции, Маунтбеттен созвал своих помощников и изложил им идею в общих чертах. Они пришли в ужас. Как можно показать план Неру, утаив его от Джинны? Тем самым доверие мусульманского лидера, едва завоеванное, будет нарушено. Если до Джинны донесется хоть малейший слух, авторитету Маунтбеттена придет конец. Вице-король умолк и некоторое время просто барабанил пальцами по столу. А потом объявил: “Вы совершенно правы, ваши доводы безусловно убедительны, но интуиция требует, чтобы я обсудил это с Неру, а своей интуиции я привык доверять”[79].

В тот вечер Маунтбеттен пригласил Неру к себе в кабинет на бокал портвейна и без лишних обиняков предложил ему почитать на ночь лондонские поправки к плану раздела, чтобы потом спокойно обсудить возможную реакцию Конгресса. Польщенный Неру радостно согласился.

Спустя несколько часов, когда Маунтбеттен на сон грядущий предавался излюбленному успокаивающему занятию – составлению своего генеалогического древа, Неру приступил к изучению текста, который должен был определить будущее его родной страны. Он начал читать и ужаснулся. Вырисовывалась чудовищная картина: Индия оказывалась даже не рассечена надвое, а раздроблена на множество мелких частей. Неру ясно видел: выход, который Маунтбеттен предусмотрел для Бенгалии, может оставить по себе незарастающую рану, и в итоге вся Индия истечет кровью. Она лишится своих легких – калькуттского порта с его ткацкими фабриками и сталелитейными заводами; Кашмира – его родного, обожаемого Кашмира, оказавшегося под властью деспотичного, достойного презрения правителя; мусульманский Хайдарабад встанет костью поперек индийского горла, еще полдюжины княжеств разбредутся кто куда. Такой план может только обострить центробежные тенденции, стремление к расколу по культурному, расовому, языковому признаку, и в конечном итоге превратить субконтинент в мозаику из слабых враждующих государств. Англичане в течение трех столетий выстраивали свою индийскую политику по правилу “разделяй и властвуй”, а теперь, получается, собираются ввести новое правило, “раздроби и выйди из игры”? С побелевшим лицом, дрожа от ярости, Неру постучался к Кришне Менону – ближайшему соратнику, который сопровождал его в Шимлу, – и швырнул проект раздела на кровать. “Все кончено!” – крикнул он.

Маунтбеттен узнал о бурной реакции своего друга из письма, которое доставили ему наутро. Для неизменно уверенного в своей правоте вице-короля это было как гром среди ясного неба. С каждой строчкой вся конструкция, которую он так тщательно монтировал последние шесть недель, рушилась, будто карточный домик. Проект, по словам Неру, сеял “раздробленность, разлад, раздор”. Изложенное в документе ужасало его лично и неминуемо вызвало бы “горечь и раздражение” в Конгрессе. Вчитываясь в слова Неру, хладнокровный, самонадеянный вице-король, который вознамерился было спустя десять дней объявить во всеуслышание, что решение индийской дилеммы найдено, внезапно осознал, что никакого решения у него нет и в помине. Проект, стоявший на повестке кабинета министров как раз в тот самый день, ни за что не пройдет в той самой единственной инстанции, которая должна была его принять, – в партии Конгресса.

Критики часто обвиняли Маунтбеттена в излишней самонадеянности, но он по крайней мере не готов был сдаваться перед трудностями. Вместо того чтобы впасть в отчаяние, лорд Луис обрадовался, что сообразил заранее показать проект Неру, и приступил к исправлению ситуации. По счастью, его дружбе с Неру суждено было пережить это потрясение. Неру остался в