Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

индивидуальных договоров с каждым государством: соглашаясь с “верховенством” короля-императора и уступая ему (в лице вице-короля в Нью-Дели) внешние дела и оборону, взамен они получали право единолично распоряжаться в пределах своих границ.

Наделы некоторых князей – например, низама Хайдарабада или махараджи Кашмира – были вполне сопоставимы по размеру и населению с европейскими странами. Другие – подобно тем, что ютились на полуострове Катхиявар недалеко от Бомбея, – жили в конюшнях и управляли владениями площадью не больше лондонского Риджентс-парка. В это сообщество входили богатейшие люди на планете и бедняки, у которых не было за душой ничего, кроме коровьего пастбища. Территории четырехсот с лишним князей не превышали двадцати квадратных миль. Многие из них разбирались в государственном управлении получше британцев, но были и мелкие деспоты, которые пускали казну по ветру, потакая собственным прихотям, и нимало не заботились о благосостоянии подданных.

На одного правителя приходилось в среднем 11 титулов, 5,3 жены, 12,6 ребенка, 9,2 слона, 2,8 личных вагона, 3,4 “роллс-ройса” и 22,9 убитых тигра, но все они, вне зависимости от своей политической ориентации, весной 1947 года представляли серьезную проблему. Ни одно решение индийского уравнения не сработает, если не удастся разобраться вдобавок еще и с ними.

Для Ганди, Неру и Конгресса ответ был самоочевиден. Всех этих правителей надлежало сместить, а их земли включить в состав единой и независимой Индии. Но вряд ли такое решение пришлось бы по вкусу Ядавиндре Сингху и иже с ним. Патиала – одно из самых богатых княжеств в Индии – располагалась в самом сердце Панджаба, под охраной армии размером с пехотную дивизию, у которой на вооружении состояли современные танки “Центурион”. В случае необходимости Сингх вполне мог постоять за себя.

Так что глава Княжеской палаты за утренним чаем был погружен в тягостные размышления. Впрочем, ему было известно кое-что, о чем вице-король не подозревал: в шести тысячах миль от его панджабских владений, в Лондоне, существовал человек, который отчаянно пытался спасти его и его собратьев от того будущего, на которое их обрек Неру со своими социалистами-конгрессистами.

* * *

Человек этот был не махараджей, а англичанином, но его визит в Лондон с вице-королем не согласовывался. Сэр Конрад Корфилд был сыном миссионера и наглядно демонстрировал на своем примере огромные возможности и в то же время огромные слабости британской колониальной администрации. Большую часть жизни Корфилд прослужил в разных индийских княжествах – они-то для него и составляли Индию. Благо князей, с его точки зрения, приравнивалось к благу всей страны, а их врагов, Неру и конгрессистов, он ненавидел не менее, а то и более рьяно.

К маю 1947 года Корфилд занимал должность советника вице-короля по внутриполитическим вопросам – как раз он и отвечал за исполнение тех полномочий, которые князья уступали королю-императору. У Маунтбеттена, с момента прибытия погруженного в улаживание конфликта между Конгрессом и Мусульманской лигой, не хватало времени на дела Корфилда и его подопечных. Корфилда это не смущало, зато настораживала все более тесная дружба начальства с Неру. Корфилд отправился в Лондон, чтобы найти для махараджей более выгодное решение, чем то, какое, по его расчетам, намеревался предложить Маунтбеттен. Сэр Конрад излагал свое дело в помещении, специально приспособленном для индийских особ королевских кровей. В восьмиугольный кабинет министра по делам Индии, со времен Джона Морли известный как “золотая клетка”, вели с разных сторон две абсолютно одинаковых двери. Таким образом, два махараджи одного ранга могли одновременно приблизиться к столу министра, и ни одному не приходилось уступать первенство другому.

Корфилд в энергичной и убедительной манере изложил свои тезисы хозяину кабинета, графу Листоуэлу. Индийские князья уступали свои полномочия британской короне, а не кому-либо еще. Как только Индия обретет независимость, эти полномочия должны быть им возвращены, и уже тогда они сами смогут выбирать, присоединяться ли им к Индии или к Пакистану, а может, и вовсе сохранять независимость. Любое иное решение станет нарушением договоров, которые они заключали с Великобританией.

В строго юридическом смысле Корфилд был прав. Но на деле у его интерпретации могли быть чудовищные последствия. Если все пойдет так, как умолял в своей пылкой речи Корфилд, независимая Индия рассыплется на куски даже более мелкие, чем мог вообразить Неру в Шимле.

* * *

Киплинг некогда утверждал: махараджи даны нам Провидением ради зрелищ – ради ослепительных картин, где фигурировали мраморные дворцы, тигры, слоны и драгоценности. Могущественные и покорные, богатые и бедные – они представляли собой удивительное племя, источник бесчисленных легенд о той Индии, которой вот-вот предстояло исчезнуть. Предания об их злодеяниях и заслугах, причудах и тратах, чудачествах и выходках обогащали фольклор и завораживали весь падкий на экзотику мир[82]. Их век подходил к концу, но без них мир станет гораздо скучнее.

Легенды, которыми овеяны индийские властители, были порождены сравнительно немногими из их числа – теми, у кого хватало богатств, времени и желания на осуществление самых невероятных фантазий. Этим экстравагантным господам был присущ ряд всепоглощающих страстей: охота, автомобили, спорт, дворцы и гаремы занимали в их жизни заметные места, но лучшими друзьями любого уважающего себя махараджи были все-таки бриллианты.

Правитель Бароды был практически помешан на золоте и драгоценных камнях. Его парадный наряд был соткан из золотых нитей, которые поставлялись ко двору одной-единственной семьей мастеров. Они отращивали длинные-предлинные ногти, подпиливали их и использовали вместо гребня, чтобы, расчесывая пряжу, добиваться идеально ровного плетения.

В его коллекцию камней входил седьмой в мире по величине алмаз “Звезда юга”, а также бриллиант, подаренный Наполеоном III императрице Евгении, но главной ценностью в его сокровищнице была коллекция шпалер, целиком и полностью сотканных из жемчужных нитей, в которые были искусно вплетены изысканные узоры из рубинов и изумрудов.

Махараджа Бхаратпура мог похвастаться еще более удивительной коллекцией: он собирал шедевры из слоновой кости. На изготовление каждого у целой семьи мастеров уходило по нескольку лет: резьба по бивням – дело на редкость скрупулезное. Самый крупный в мире топаз сверкал, будто глаз циклопа, на тюрбане махараджи Капуртхалы – он был из сикхской династии. Абрикосовые переливы центрального самоцвета оттеняло три тысячи бриллиантов и изумрудов. Баснословные богатства махараджи Джайпура были зарыты в пещере, охрана которой набиралась из особо воинственного раджпутского племени. Каждый властитель мог спуститься туда только раз в жизни – чтобы отобрать камни для своего царствования. Например, там хранилось ожерелье из трех рядов рубинов размером с голубиное яйцо и трех гигантских изумрудов; самый крупный из них весил 90 карат.

В коллекции еще одного сикха,