Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

университете в Нью-Йорке для их будущего лидера, Бхимрао Амбедкара. Махараджа Биканера превратил часть принадлежащих ему раджастханских пустошей в общедоступный райский сад с искусственными озерами. В Бхопале женщины получили права и возможности, немыслимые в других частях Индии. В Майсуре существовал лучший в Азии факультет естественных наук, работали гидроэлектростанции, процветала высокотехнологичная промышленность. Потомок одного из величайших в истории астрономов, переводчика Евклидовых “Начал” на санскрит[87], махараджа Джайпура содержал одну из самых впечатляющих обсерваторий мира. После Второй мировой войны появилось новое поколение правителей – менее экстравагантные и самовлюбленные, чем их отцы, они осознавали необходимость реформ. Восьмой махараджа Патиалы первым делом распустил гарем своего отца, сэра Бхупиндера Сингха Великолепного. Махараджа Гвалиора женился на девушке низкого происхождения – дочери чиновника, впоследствии выдающейся деятельнице – и съехал из отцовского дворца. К несчастью для них и для многих других, управлявших своими владениями разумно и ответственно, слово “махараджа” всегда будет ассоциироваться с излишествами и сумасбродными выходками горстки их собратьев.

Для двух государств и двух государей, удостоенных высших почестей и 21 залпа, затея сэра Конрада Корфилда имела особое значение. Оба княжества располагали огромной территорией, лишенной выхода к морю. Оба князя исповедовали религию, отличную от веры большинства подданных. Оба лелеяли одну и ту же мечту: возглавить независимую, суверенную нацию.

Из всех диковинных, экзотических персонажей, правивших в Индии, Рустам-и-Дауран, Арусту-и-Заман, Низам-уль-Мульк, Низам-уд-Даула, Мир Осман Али Хан, Сипах Салар, Фатх Джанг, его сиятельное высочество, преданный союзник британской короны, седьмой низам Хайдарабада был, пожалуй, самой причудливой фигурой. Ученый и набожный мусульманин, он вместе со своими единоверцами из правящей касты распоряжался судьбами самого крупного и густонаселенного государства Индии, расположенного в сердце субконтинента. Среди его подданных насчитывалось 20 миллионов индуистов и лишь 3 миллиона правоверных магометан. То был тщедушный старичок ростом всего 5 футов 3 дюйма и весом не более 90 фунтов. За годы жевания бетеля зубы его почти полностью сточились: изо рта торчали лишь гнилые, красно-коричневые клыки. Он постоянно боялся, что кто-то из особо ретивых придворных его отравит, и всюду водил за собой дегустатора, которому приходилось довольствоваться скудной княжеской диетой: сливки, сладости, фрукты, бетель и трубка опиума на ночь. Низам был единственным в Индии “сиятельным высочеством” – почесть, полученная от благодарных англичан в обмен на 25 миллионов фунтов, пожертвованных в казну во время Первой мировой войны.

К 1947 году низам считался богатейшим человеком в мире: слухи о его баснословном состоянии меркли лишь по сравнению со слухами о его еще более легендарной скупости. Надеясь сохранить свои сокровища нетронутыми, властитель Хайдарабада ходил в мятых хлопчатых пижамах и бесформенных серых шлепанцах, купленных за копейки на местном базаре. 35 лет он носил одну и ту же засаленную, усыпанную перхотью феску. Пока золоченый сервиз на 100 персон пылился в сундуках, он ел с оловянной посуды, усевшись на подстилке у себя в спальне, и, как настоящий сквалыга, докуривал за гостями бычки. Когда государственная необходимость обязывала его подать к столу шампанское, из погреба доставлялась одна-единственная бутылка, которая должна была стоять не далее чем в трех или четырех местах от хозяина застолья. В 1944 году Хайдарабад должен был навестить лорд Уэйвелл. Низам отправил в Дели телеграмму с вопросом, настаивает ли вице-король на шампанском за ужином, учитывая многократно возросшие в военное время цены. Раз в неделю, после воскресной мессы, низама навещал британский резидент. По такому случаю слуга подносил низаму и его визитеру чай, печенье и сигареты. Однажды резидент без предупреждения явился не один, а с сановным спутником. Низам шепотом велел обслужить и его; немедленно был доставлен второй поднос – с одной чашкой чая, одним печеньем и одной сигаретой.

В большинстве княжеств знать раз в год делала государю символические подношения в виде золотой монеты, к которой правитель слегка прикасался, прежде чем отдать обратно. В Хайдарабаде ничего символического не водилось: низам хватал монеты и бросал в бумажный пакет, стоявший у подножья трона. Как-то раз монетка выпала и покатилась: низам моментально опустился на четвереньки и наперегонки с дарителем бросился ловить ее и возвращать на место.

Хайдарабадский правитель был настолько скареден, что, когда из Бомбея приехал врач, чтобы сделать ему кардиограмму, оказалось, что прибор не работает. Почему – удалось установить не сразу: как выяснилось, низам снизил во дворце напряжение, чтобы меньше платить за электричество.

Спальня его выглядела будто самая настоящая трущоба: ветхая кровать, ободранный стол, три кухонных стула, переполненные пепельницы и корзины для мусора, которые опустошались раз в год – по случаю дня рождения низама. В кабинете пылились стопки государственных бумаг, а с потолка свисала густая паутина.

Между тем хозяин дворца распоряжался несметными сокровищами. В одном из ящиков рабочего стола, завернутый в старую газету, лежал бриллиант “Джейкоб” – 280-каратный сверкающий камень размером с лайм. Низаму он служил пресс-папье. В заросшем саду дюжина тяжелых грузовиков, набитых золотыми слитками, вязла в грязи по самые оси. Бесчисленные самоцветы были навалены в погребах грудами, как уголь: сапфиры, изумруды, рубины, бриллианты вперемешку; одних только жемчугов было столько, что хватило бы замостить всю площадь Пикадилли. Два миллиона фунтов наличными (в британской и местной валюте), тоже завернутые в газеты, хранились в погребах и на чердаках, и крысы ежегодно выгрызали из них солидный процент.

При этом у низама была вполне внушительная армия с тяжелой артиллерией и даже авиацией. В сущности, он располагал всем, что нужно для независимости, за исключением двух пунктов – морского порта и народной поддержки.

Индуистское население ненавидело мусульманское правящее меньшинство. Однако пожилой, практически выживший из ума скупердяй не сомневался в будущем, уготованном для него самого и для его государства размером с половину Франции.

“Ну наконец-то! – вскричал он, вскочив со стула, когда услышал от сэра Конрада Корфилда, что англичане обязуются уйти из Индии к июню 1948 года. – Наконец я буду свободен!” Подобную надежду питал и еще один могущественный властитель, но уже на другом конце Индии. Хозяин зачарованной долины и самых грандиозных пейзажей планеты, махараджа Кашмира Хари Сингх был индусом из высокородной брахманской касты, но четыре миллиона его подданных исповедовали преимущественно ислам. Его государство у подножья исполинских гималайских хребтов могло считаться чердаком Крыши мира – труднодоступных, иссеченных ветрами просторов Ладакха, Тибета и Синьцзяна. Иными словами, Кашмир был стратегической высотой, где грозили неминуемо пересечься интересы Индии, будущего Пакистана, Китая и Афганистана.

Хари Сингх был слабым, нерешительным мямлей; холодное время года он проводил за пирами в зимней столице, Джамму, а с наступлением тепла перебирался в