Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

протокола (и для истории) официально в последний раз спросил Джинну, согласен ли он на план действий, предложенный ранее правительственной комиссией Криппса, который позволил бы сохранить Индию как единое государство. Джинна торжественно ответил отказом.

Тогда Маунтбеттен перешел к основному пункту повестки дня и в общих чертах обрисовал свой план. Пункт о статусе доминиона, заслуживший одобрение Уинстона Черчилля, – cо стороны Англии не попытка во что бы то ни стало удержаться в Индии, а гарантия, что Британия готова оказывать помощь, если таковая в будущем понадобится. Тут он напомнил о ситуации в Калькутте и о том, через что предстоит пройти сикхам.

Однако он не собирался просить их идти против совести. Принципиально важно: с планом следует соглашаться лишь в том случае, если они настроены на мирное сотрудничество и готовы поклясться, что предложенные меры не принесут нового кровопролития.

Он предлагал вновь собраться на следующее утро и выражал надежду, что еще до полуночи все три договаривающиеся стороны – Мусульманская лига, Конгресс и сикхи – сообщат, готовы ли они переходить к реализации плана ради будущего Индии. Если они согласятся, то он сам вместе с Неру, Джинной и Балдевом Сингхом объявит о достижении соглашения по Всеиндийскому радио. Клемент Эттли подтвердит согласие Великобритании из Лондона.

– Господа, – заключил он, – я жду вашего ответа к полуночи.

Одна мысль омрачала радость Маунбеттена по поводу достигнутого в Лондоне и мешала смотреть в будущее с “невероятным оптимизмом”: а что, если “непредсказуемый Махатма Ганди” обернется против него?

Вице-король думал об этом с содроганием. Он искренне привязался к “жалкому воробышку” и с ужасом представлял себе, что случится, если вице-король, кадровый военный, вступит в противостояние с апостолом ненасилия по поводу будущего нации, которую Ганди символизировал в глазах всего мира. Но риск такого поворота событий был вполне реальный. Если Джинна не дал сбыться мечтам о сохранении Индии, Ганди вполне способен не дать сбыться планам ее раздела. С самого начала Маунтбеттен исподтишка старался привлечь на свою сторону партийное руководство, чтобы, если коса найдет на камень, попытаться нейтрализовать Махатму на краткий, но жизненно важный миг.

Задача решалась легче, чем он думал. “У меня было подозрительное чувство, – говорил Маунтбеттен, вспоминая то время, – что они все готовы были идти за мной против Ганди. Они надеялись, что я брошу ему вызов за них”.

Но, как прекрасно понимал Маунтбеттен, у непредсказуемого воробышка в распоряжении имелись более значительные силы, чем партийные лидеры, – сама партия. Миллионы ее членов, плативших по четыре анны взносов, его боготворили. Не стоило сбрасывать со счетов и его собственную удивительную способность пробуждать массы к действию. Если бы он захотел, минуя политиков, обратиться напрямую к народу, вице-королю с Неру и Пателем пришлось бы мериться силами с высшим духовным авторитетом.

Именно так, судя по публичным выступлениям, он и собирался поступить. В тот день, когда самолет Маунтбеттена вылетал из Лондона с самим вице-королем и его планом раздела на борту, Ганди воскликнул на вечернем молитвенном собрании: “И пусть запылает вся страна: мы не отдадим Пакистану ни пяди!” Но в душе он пребывал в смятении и сомнениях весь месяц – с тех пор, как исполком партии вынес свое заключение. Всем своим существом, всеми фибрами души он восставал против раздела. Но он чувствовал, что руководство Конгресса от него отдаляется, и впервые сомневался в народной поддержке.

Как-то раз утром, пока они вышагивали по делийским улицам, один из соратников сказал ему:

– Настал решающий момент, но вы не у дел. И вас, и ваши идеалы оттеснили на обочину.

– Увы, – горестно вздохнул Ганди. – Все с радостью возлагают цветы к моим портретам и статуям. Но следовать моим советам никто не хочет.

Спустя несколько дней Ганди случайно проснулся в полчетвертого – за полчаса до утренней молитвы. Он снова спал рядом с Ману – внучка будет делить с ним ложе до самой смерти. И вот теперь, лежа в темноте на соломенном тюфяке в хижине делийского подметальщика, Ману слушала, как он страдает от одиночества.

– Я остался совсем один, – жаловался он еле слышным шепотом. – Даже Неру с Пателем считают, что я не прав и мир восстановится, как только мы согласимся на раздел. Они думают, что на старости лет я выжил из ума. – Тут Ганди надолго умолк, потом вздохнул и прошептал: – А что, если они все правы? Если я один блуждаю впотьмах?

Снова воцарилось молчание, а потом с его губ сорвалась последняя фраза:

– Возможно, я до этого не доживу, но если зло, как я предчувствую, охватит Индию и поставит под угрозу ее независимость, пусть потомки знают, как мучительна была одна мысль об этом для моей старческой души.

“Старческую душу” ожидали в кабинете вице-короля 2 июня, спустя полтора часа после партийных лидеров, чтобы услышать самый долгожданный и самый важный из всех откликов с индийской стороны. Его тень неотступно витала на предыдущем совещании, от участия в котором он отказался, поскольку не занимал в Конгрессе никаких должностей. Трепеща при мысли о его приговоре, гадая, приведет ли непредсказуемый внутренний голос Ганди к неминуемому столкновению, Маунтбеттен ждал Махатму.

Ганди, со своей вечной маниакальной пунктуальностью, вошел в кабинет ровно в ту минуту, как золотые часы на столе у вице-короля тихо пробили 12.30.

Маунтбеттен вышел было из-за стола ему навстречу с улыбкой и радушным приветствием, но замер на полпути. Ганди поднес указательный палец правой руки к губам, как мать, успокаивающая ребенка. У вице-короля гора упала с плеч: “Слава тебе, Господи! День молчания!” – подумал он, оценив иронию судьбы.

Дело происходило в понедельник. Голос, который мог бы обратить нацию против Маунтбеттена, молчал, как молчал он по понедельникам вот уже много лет: в свое время Ганди дал обет раз в неделю соблюдать полную тишину, чтобы дать отдохнуть голосовым связкам. Маунтбеттен не получит ответа, которого ждал с таким нетерпением.

Усевшись в кресло, Ганди вытащил из складок набедренной повязки стопку засаленных старых конвертов и огрызок карандаша длиной не больше пары дюймов. Он никогда не выбрасывал бумагу попусту и лично разрезал конверты от приходящих писем, превращая их в аккуратные блокноты, которые исписывал от корки до корки своими каракулями. Когда Маунтбеттен изложил свой план, Ганди лизнул грифель и на обороте старого конверта начал писать свой непостижимый ответ на самое мучительное известие жизни. В итоге карандашные строчки заняли обороты пяти конвертов, и когда посетитель ушел, Маунтбеттен бережно сохранил их для потомства.

“Простите, не могу говорить, – написал Ганди. – Принимая решение молчать по понедельникам, я предусмотрел два исключения: