Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

class="p1">Когда до присутствующих начал доходить масштаб принятого решения, Маунтбеттен сделал следующий продуманный ход: перед каждым из семерых положили документ из 34 страниц, отпечатанных через один интервал. Последнюю копию вручили вице-королю, который схватил папку обеими руками, поднял над головой и шваркнул об стол. Под резкий хлопок бумаги по дереву Маунтбеттен огласил название документа: “Административные вопросы, вытекающие из раздела Индии”.

То был подарок на крестины, подготовленный Маунтбеттеном и его подчиненными: пособие по решению стоявшей перед ними грандиозной задачи. Занудным бюрократическим языком в документе описывались все катастрофические последствия сделанного выбора. Ни один из семерых не был хоть сколько-нибудь готов к тем ошеломляющим перспективам, которые открывались по мере чтения. Предстояло разбираться с проблемой таких масштабов, каких история человечества еще не видывала; охват ее с трудом поддавался осмыслению даже при самом богатом воображении. Им предстояло распутывать сети, сплетенные за три столетия совместного существования; разбирать на запчасти три столетия технического прогресса. Деньги в банках; марки на почтамтах; книги в библиотеках; долги; активы; третья в мире по протяженности железная дорога; тюрьмы; заключенные; чернильницы; метлы; научные институты; больницы; университеты; учреждения; невероятное количество самых разнообразных вещей, которые теперь предстояло разделить.

Потрясенное молчание воцарилось в кабинете: семь человек впервые осознавали, что им предстоит. Маунтбеттен тщательно срежиссировал эту сцену – и они отреагировали именно так, как он рассчитывал. Было бы даже смешно, если бы дело не обстояло так серьезно, признавался он потом приближенным. Он поставил перед этими семерыми настолько сложную задачу, что мог быть уверен: ее решение не оставит им ни времени, ни сил на упреки в последние отведенные им недели совместной жизни.

Ганди получил известие о принятом решении во время вечернего омовения ног, после прогулки. Пока одна из учениц массировала ему ноги камнем, вторая ворвалась в комнату с новостями о встрече вице-короля с партийным руководством. При ее словах печать печали легла на исхудалое лицо Махатмы. “Да хранит их Господь и да дарует им мудрость”, – вздохнул он, когда девушка договорила.

Вскоре после семи часов вечера 3 июня 1947 года четверка лидеров официально объявила из делийской студии Всеиндийского радио о своем решении разделить субконтинент на два независимых государства.

Маунтбеттен, как и полагалось по должности, выступал первым. Он был краток, уверен и сдержан. Следующим взял слово Неру: он говорил на хинди со скорбным лицом. “Великая судьба Индии” вершится “в муках”. Не скрывая собственных чувств, Неру, однако, предлагал согласиться с планом действий, который так огорчил его лично: “Без радости в сердце вверяю я вам этот проект”, – заключил Неру.

Дальше настала очередь Джинны. Его речь можно считать лучшим свидетельством грандиозности и несообразности дела его рук. Мухаммад Али Джинна не мог на доступном своим сторонникам языке объявить, что добился для них независимого государства. О том, что принято “судьбоносное решение” о создании на субконтиненте исламского государства, он сообщил по-английски, добавив в заключение: “Пакистан зиндабад!” – “Да здравствует Пакистан!”[89], после чего диктор зачитал перевод выступления на урду.

Апостол ненасилия вновь обрел голос на следующий день после формального одобрения вице-королевского проекта. Закончилась краткая передышка, данная Маунтбеттену судьбой из-за дня тишины. Вскоре после полудня 4 июня Маунтбеттен получил срочное сообщение: на вечернем молитвенном собрании Ганди намерен выступить против руководства Конгресса и осудить принятый проект. Маунтбеттен немедленно отправил к Махатме гонца, чтобы просить о встрече.

В шесть вечера Ганди вошел в вице-королевский кабинет. Молитвенное собрание начиналось в семь. На предотвращение грядущей катастрофы у Маунтбеттена оставалось меньше часа. Было сразу видно, что Махатма чрезвычайно взволнован. Скукожившись в кресле, “как птица со сломанным крылом”, Ганди повторял еле слышным голосом: “Это ужасно, совершенно ужасно!”, а рука его бессильно поднималась и опускалась.

Маунтбеттен понимал, что в таком состоянии Ганди способен на что угодно. Но публичное осуждение проекта будет иметь драматические последствия. Неру, Патель и прочие партийные лидеры вынуждены будут во всеуслышанье отречься либо от Ганди, либо от плана раздела. Поклявшись задействовать все аргументы, какие только способно породить его богатое воображение, Маунтбеттен для начала признался Ганди, что он понимает и разделяет его чувства: ведь единой Индии, ради которой положена вся жизнь, в итоге не станет.

И тут его осенило. Газеты пишут о “плане Маунтбеттена”, произнес он, но ведь на самом деле это “план Ганди”. Ведь именно Ганди выдвинул все заложенные в проект основные идеи. Махатма был озадачен.

Ведь именно Ганди, продолжал Маунтбеттен, предложил оставить выбор за народом Индии – так и будет. Будущее страны решат всенародно избранные провинциальные собрания: каждому из них предстоит голосовать за присоединение к Индии либо к Пакистану. Ганди убеждал англичан как можно скорее оставить Индию – и именно это произойдет благодаря статусу доминиона.

“Если каким-то чудом провинциальные собрания выступят за единство нации, вы получите то, о чем мечтали, – обхаживал Ганди вице-король. – Но если они на такое не готовы, не станете же вы переубеждать их силой!”

Маунтбеттен умолял и убеждал; он обратил на престарелого собеседника все свое легендарное обаяние, красноречие и харизму. Как говорили потом приближенные Ганди, он “заговаривал зубы и внушал свою мысль настолько мастерски, что автор «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей» мог бы ему позавидовать”. Ганди по-прежнему был категорически против раздела Индии, но пылкое выступление вице-короля сбило его с толку. К семидесяти восьми годам, оказавшись в разладе с руководителями собственной партии, он впервые за тридцать лет начал сомневаться в своем влиянии на массы. В отчаянии и колебаниях он никак не приходил к правильному ответу и ждал, не проснется ли внутренний голос, который столько раз спасал его в самых безвыходных ситуациях. Но в этот июньский вечер внутренний голос молчал, и Ганди продолжали терзать сомнения. Надо ли, следуя собственным побуждениям и убеждениям, осудить проект раздела, даже ценой насилия и хаоса на всем субконтиненте? Или лучше прислушаться к красноречивым мольбам вице-короля?

Маунтбеттен еще развивал свои тезисы, когда Ганди вынужден был раскланяться: извиняясь, он сообщил, что никогда не позволяет себе опаздывать на молитвенные собрания.

Спустя каких-то полчаса, скрестив ноги на дощатом помосте посреди немощеной площади, Ганди огласил свой приговор собравшейся толпе неприкасаемых. Многие из них явились не столько помолиться, сколько лично услышать от проповедника ненасилия призыв к борьбе, яростное осуждение предложенного плана раздела. Но человек, не раз обещавший отдать собственное тело на растерзание, лишь бы сохранить единство родной страны, так и не обратился к ним с этим призывом.

Нет смысла винить в разделе вице-короля, сказал он. Лучше прислушайтесь к себе,