Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

переговоры с высокопоставленными лицами по срочным вопросам и визиты к больным. Но вы, полагаю, не хотите, чтобы я нарушал молчание. Есть одна или даже две темы, которые я бы хотел обсудить, но не сегодня. Если мы еще встретимся, я буду говорить”.

На этом Махатма вышел из кабинета.

В длинных коридорах вице-королевского дворца было темно и тихо, и только по ковровым дорожкам, будто призраки, то и дело проскальзывали слуги в белой форме со срочными поручениями. Но в кабинете Луиса Маунтбеттена все еще горел свет: шло последнее совещание этого кошмарного дня. Владелец кабинета смотрел на посетителя, “не веря своим ушам”. Конгресс в условленный срок заявил о своем согласии с проектом раздела. Так же поступили и сикхи. И вот теперь тот самый человек, ради которого все происходило; человек, чье упрямство и непреклонная воля довели Индию до раскола, – этот человек колебался. В каком-то смысле у Мухаммада Али Джинны тоже случился день молчания. Все, за что он боролся на протяжении четырех лет, находилось на расстоянии вытянутой руки, ожидая только одного – одобрения с его стороны. Но по какой-то загадочной причине Джинна не мог заставить себя произнести то самое слово, отказ от которого стал залогом его карьеры: “да”.

Закуривая новую сигарету от той, что еще дымилась у него в нефритовом мундштуке, и глубоко затягиваясь, Джинна повторял, что не готов давать ответ за всю Мусульманскую лигу, пока проект не будет представлен партийному бюро, а на то, чтобы собрать его членов в Дели, уйдет не меньше недели. Маунтбеттена захлестнуло раздражение, накопленное за время общения с Джинной. Просто поразительно! Ведь он только что получил свой треклятый Пакистан! Смирились даже сикхи! Ему дали все, за что он боролся, и вот теперь, в самый последний момент, он готов разрушить дело жизни только потому, что поразительным образом оказался не в состоянии произнести короткое слово “да”.

Меж тем заручиться его согласием было абсолютно необходимо. Эттли в Лондоне уже находился на низком старте: оставалось меньше суток до часа, назначенного для его исторического выступления в палате общин. Он, Маунтбеттен, гарантировал кабинету министров, что план сработает, что больше ничего не придется радикально менять, как после разговора с Неру в Шимле; что в этот раз ничто не помешает индийским лидерам ратифицировать проект. Он с огромным трудом уломал и умаслил Конгресс, чтобы там согласились на раздел с Пакистаном. Даже Ганди – по крайней мере на время – дал себя обойти. Если промедлить еще немного, если возникнет хоть тень подозрения, что Джинна пытается хитростью выманить еще какую-нибудь уступку, – все возведенное с таким трудом сооружение рухнет в одночасье.

– Мистер Джинна, – произнес Маунтбеттен. – Если вы полагаете, что я могу заморозить ситуацию на неделю, пока вы собираете своих адептов в Дели, вы, вероятно, сошли с ума. Вы ведь понимаете: дело тянулось слишком долго, мы дошли до точки кипения. Вы получили свой Пакистан, хотя в такой исход событий еще недавно никто не верил. Вы, конечно, называете его “изъеденным молью”, но это Пакистан. Сейчас все зависит от того, заявите ли вы о своем согласии завтра вместе с остальными. Одобрение Конгресса зависит от вас. Если они заподозрят, что вы пытаетесь что-то утаить или еще немного потянуть, они отзовут свое согласие и случится большая беда.

– Нет-нет, – возразил Джинна, – все надо делать по правилам, в конституционном порядке! Ведь я не могу говорить за всю Мусульманскую лигу!

– Послушайте, мистер Джинна, – парировал Маунтбеттен ледяным тоном, едва сдерживаясь, чтобы не дать выход нарастающему раздражению. – Вот только не надо морочить мне голову. Вы можете дурить весь остальной мир, но не думайте, будто я не понимаю, что к чему в Мусульманской лиге!

Однако Джинна уперся: надо действовать по правилам!

– Знаете, что, мистер Джинна, – проговорил Маунтбеттен. – Я вам не дам сорвать ваш собственный план. Просто не могу допустить, чтобы ваша долгая борьба пошла насмарку. И потому готов одобрить план от вашего имени. Завтра, когда все соберутся, я скажу, что получил ответ от Конгресса – они согласны, но с несколькими оговорками, которые я готов учесть. Сикхи согласны. А накануне вечером, продолжу я, мы с господином Джинной мило поболтали, обсудили все пункты, и господин Джинна заверил меня, что и он согласен с предложенным планом действий. Тут, – продолжил вице-король, – я повернусь к вам. Вам не нужно будет выступать. Не нужно, чтобы Конгресс вызывал вас на откровенность. Вам останется сделать только одно: кивните. Покажите, что вы подтверждаете мои слова. Если вы не кивнете – значит, дело кончено, я ничем больше не смогу вам помочь. Все рухнет. И это не угроза, это предсказание. Если вы не кивнете, от меня больше не будет никакого толка, вы потеряете свой Пакистан и, как по мне, сможете отправляться ко всем чертям.

Встреча, на которой индийские лидеры должны были официально принять предлагаемые условия, началась в точности так, как наметил лорд Луис. Вице-король обрек партийных руководителей на несвойственное им молчание: он вел собрание сам и в основном говорил за них. Как он и предполагал, произнес Маунтбеттен, у каждой из трех партий нашлись свои оговорки, и он благодарен собравшимся, которые сочли возможным поделиться с ним своими соображениями. Однако Конгресс выразил согласие, как и представитель сикхов. Под конец вечера у него состоялась долгая и плодотворная беседа с господином Джинной, который заверил, что план представляется ему приемлемым.

Произнося эти слова, он повернулся вправо, где сидел Джинна, однако как тот отреагирует, предугадать никому было не дано. Капитан “Келли” и верховный главнокомандующий, у которого японцы окружили и отрезали целый корпус во время сражения при Импхале, утверждал, что “самый жуткий момент в жизни” у него случился именно тогда. В течение секунды, которая тянулась как вечность, он смотрел в непроницаемое, бесстрастное лицо Джинны. Наконец – медленно, протестуя каждой клеточкой своего тела, – Джинна возвестил о своем согласии едва уловимым кивком. Он наклонил голову не больше чем на сантиметр – самое малое расстояние, какое только могло обозначить его согласие.

И этот мимолетный, едва различимый жест решил судьбу государства с 45-миллионным населением. “Несбыточная мечта” о Пакистане становилась реальностью – каким бы географическим монстром он ни казался, как бы трудно ни проходило его рождение. Согласия, выраженного в такой форме, Маунтбеттену вполне хватило – теперь он мог продолжать. Прежде чем кто-либо из семерых собравшихся сумел открыть рот, чтобы напоследок усомниться или возразить, он объявил, что отныне предложенный проект принимается за основу для урегулирования индийского вопроса.