Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Что касается Ганди, то многие в Индии так и не простили ему молчания, и немощному старику, чье сердце разрывалось при мысли о грядущем разделе, придется заплатить страшную цену за их горькое разочарование.

Никогда еще нарядный зал, построенный для заседаний индийских законодателей, не видывал подобного спектакля. Луис Маунтбеттен выступал без бумажки; он говорил так ясно, четко и властно, что умолкли даже самые ярые критики. Он сообщил Индии и миру, что значится в одном из важнейших метрических свидетельств человеческой истории: в подробностях огласил суть проекта, который ляжет в основу новейшего глобального объединения – третьего мира.

Пресс-конференция вице-короля устраивалась во второй и последний раз за время существования Британской империи. Три сотни корреспондентов советских, американских, китайских, европейских и индийских изданий самой разной религиозной, лингвистической и региональной принадлежности ловили каждое слово в монологе вице-короля.

Для Луиса Маунтбеттена эта пресс-конференция стала апофеозом, заключительным таинством, увенчавшим его достижения. За неполных два месяца он практически в одиночку совершил невозможное: вступил с индийским руководством в конструктивный диалог, наметил основы для соглашения, уговорил представителей индийской стороны принять его, склонил на свою сторону не только английское правительство, но и оппозицию, умело и с толикой удачи избежав подводных камней, рассыпанных на его пути. Наконец, он зашел в клетку к старому льву, убедил Черчилля втянуть когти и даже добился от него благословения.

Выступление Маунтбеттена завершилось под грохот аплодисментов. Настала череда вопросов – и даже тут бояться было нечего. “Ведь я сам через это прошел, – вспоминал он спустя много лет. – Я единственный, кто проделал все стадии этого пути, прожил каждую его минуту. У прессы впервые была возможность услышать человека, который полностью владел материалом”. И вдруг, когда шквал вопросов уже начал стихать, раздался голос какого-то индийского корреспондента. Ему достался последний вопрос – финальная деталь пазла, который Маунтбеттен собирал в течение полугода.

– Если все согласны, что дело не терпит проволочек и передача власти должна произойти безотлагательно, значит, день, когда это случится, уже назначен? – спросил он.

– Безусловно, – ответил вице-король.

Но корреспондент не унимался:

– И когда же?

Вице-король производил лихорадочные подсчеты в уме. Вообще говоря, дату он еще не определил, но понимал, что все должно произойти очень быстро.

“Нужно было ускоряться, – вспоминал он позднее. – Чтобы все шло по плану, требовалось принять законопроект до парламентских каникул. Мы по-прежнему находились на краю вулкана, перед нами была неразорвавшаяся бомба, и никто не знал, когда у нее вылетит чека”. Обгорелые тела из Кахуты мелькнули перед глазами Маунтбеттена, будто кадры из фильма ужасов. Он обязан был избежать катастрофы, иначе подобные трагедии захлестнут всю Индию. Надо было действовать оперативно. Трехтысячелетняя история и двухсотлетний британский мир могут закончиться кровавым хаосом – до него, по убеждению вице-короля, оставалось всего несколько недель.

Он взглянул поверх голов на переполненный зал заседаний. Все взгляды были обращены на него. Все замерли в молчаливом ожидании ответа – тишину нарушало лишь жужжание деревянных лопастей потолочного вентилятора. “Я должен был показать, что последнее решение за мной”, – вспоминал он позднее.

– Да, – произнес наконец вице-король. – Я назначил день передачи власти.

Пока он говорил, возможные даты все еще мелькали перед его мысленным взором, как цифры в рулетке. Начало сентября? Середина сентября? Середина августа? И вдруг рулетка остановилась; шарик, щелкнув, упал в сектор, который показался Маунтбеттену настолько идеальным, что решение было принято моментально. Эта дата связывалась у него с наивысшим личным триумфом – с днем, когда долгий переход через бирманские дебри завершился безоговорочной капитуляцией Японской империи. Какой день подходит для рождения новой, демократической Азии лучше, чем вторая годовщина японской капитуляции?

Голосом, чуть сдавленным от наплыва эмоций, покоритель бирманских джунглей и будущий освободитель Индии объявил:

– Окончательная передача всех властных полномочий в индийские руки состоится 15 августа 1947 года.

Внезапное решение Маунтбеттена самовластно назначить день независимости Индии произвело эффект разорвавшейся бомбы. Ни в палате общин, ни на Даунинг-стрит, ни в Букингемском дворце не подозревали, что Маунтбеттен готов столь стремительно опустить занавес над индийской драмой. Даже самые ближайшие соратники вице-короля в Дели не подозревали о его намерениях. Да что там – индийские лидеры, проведя с ним наедине много часов, не догадывались, что он проявит подобную решимость и прыть.

Однако самый сильный переполох вновь назначенная дата обретения независимости – 15 августа – вызвала среди тех, кто вершил судьбы миллионов индийцев более деспотично, чем англичане, Конгресс и махараджи, вместе взятые. Маунтбеттен совершил непростительный грех: он назначил день, не посоветовавшись с самой влиятельной оккультной силой в Индии – джйотишами, то есть астрологами.

Ни один народ в мире не подчинялся их диктату настолько тотально, как индийцы. Нигде больше их власть не распространялась с такой полнотой на все сферы жизни. При каждом махарадже, храме, даже при каждой деревне имелось по астрологу-другому, и они правили своей паствой железной рукой. Миллионам индийцев и в голову не могло прийти пуститься в путешествие, принять гостя, подписать договор, отправиться на охоту, надеть новое платье, купить украшение, подстричь усы, выдать дочь замуж или организовать собственные похороны, предварительно не спросив мнения астролога.

Угадывая божественную волю по картам звездного неба, астрологи присваивали себе власть над миллионами человеческих жизней. Детей, которых звездочеты объявляли рожденными под несчастливой звездой, сплошь и рядом бросали родители. Мужчины кончали жизнь самоубийством в час, предначертанный движением планет. Астрологи назначали благоприятные и неблагоприятные дни недели; к последним неизменно относились воскресенья и пятницы. Меж тем любой, кто взял бы на себя труд свериться даже не с гороскопом, а просто с календарем, мог без труда выяснить, что 15 августа 1947 года приходилось на пятницу.

Стоило только объявлению Маунтбеттена прозвучать в эфире, как астрологи по всей Индии ринулись составлять гороскопы. В священном городе Варанаси и многих других религиозных центрах юга поспешили объявить 15 августа днем настолько несчастливым, что Индии “целесообразнее было бы потерпеть британское владычество на день дольше, чем обречь себя на проклятие во веки веков”.

Свами Мадамананд из Калькутты, едва услышав дату, бросился к своим звездным картам. Он извлек огромную навамшу, состоящую из нескольких концентрических кругов, где были размечены дни и месяцы, лунные и солнечные циклы, движение планет, знаки Зодиака и положение 27 звезд, определяющих события на Земле. В центре этой конструкции находилась карта земного шара. Он поместил все круги в позицию, которую они должны занять 15 августа, и провел линии