Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Днями напролет велись препирательства: кто должен платить пенсии вдовам моряков, пропавших в море? Готов ли Пакистан взять на себя заботу обо всех вдовах мусульманского вероисповедания, где бы они ни находились? Должна ли Индия платить вдовам индуистского вероисповедания, если они поселились в Пакистане? Пакистану достанется 4 913 из 18 077 миль дорог на субконтиненте и 7 112 из 26 421 миль железнодорожного полотна. Как поделить бульдозеры, тачки и лопаты департамента дорожного строительства, а также локомотивы, пассажирские и грузовые вагоны? Следует ли и в этом случае придерживаться пропорции 80 к 20, как в случае с самими дорогами?

Едва ли не самые ожесточенные схватки сопровождали раздел библиотечных книг. Сортировали тома Британской энциклопедии: одному доминиону четные, другому – нечетные. Словари разнимали надвое: от “А” до “К” – в Индию, остальное – в Пакистан. Если книга существовала в единственном экземпляре, библиотекари должны были рассудить, какой доминион будет в ней сильнее заинтересован. В попытках выяснить, какой стороне больше пригодится “Алиса в Стране чудес” или “Грозовой перевал”, ученые мужи, бывало, доходили до потасовок.

Но не все в принципе поддавалось разделу. Министерство внутренних дел вынесло лаконичный и прозорливый вердикт: “Сокращение обязанностей существующего разведывательного бюро в связи с разделением страны представляется маловероятным”, – констатировали там, и офицеры разведки упрямо отказывались уступить Пакистану хоть одну чернильницу, не говоря уже о папках с делами. На субконтиненте имелся только один станок, подходящий для печати двух неотъемлемых атрибутов государства – национальной валюты и почтовых марок. Индийцы отказывались делить его с будущими соседями. В итоге тысячам мусульман пришлось изготавливать для своей новой родины временную валюту, вручную штампуя индийские рупии надписью “Пакистан”.

При разделе имущества всплыли давние беды: на востоке Бенгалии, отходящем Пакистану, в 1947 году не хватало 70 тысяч тонн риса и 30 тысяч тонн пшеницы. Мусульмане умоляли центральное правительство отдать им 11 тысяч тонн рисовых излишков, которые западная провинция Синд уже успела отправить в Дели. Но ничего не вышло, и отнюдь не потому, что индуисты оказались такими жадными: весь рис, как и следовало ожидать в индийских реалиях, благополучно съели.

А ведь свои ультиматумы выдвигали не только бюрократы, но и экстремисты. Мусульмане требовали, чтобы Тадж-Махал разобрали на части и переправили в Пакистан, поскольку построил его могольский падишах. Индийские садху настаивали на том, что река Инд, протекающая через мусульманские районы Индии, в любом случае принадлежит им, ведь 25 веков назад именно на ее берегах были написаны священные Веды.

Ни один из доминионов не стеснялся проявлять интерес к самым пышным регалиям империи, чей гнет они так долго испытывали. Бело-золотой вице-королевский поезд, столько раз пересекавший выжженные равнины Деканского плоскогорья, достался Индии. Автомобили главнокомандующего Индийской армией и губернатора Панджаба записали за Пакистаном.

Совершенно поразительная дележка происходила в вице-королевских конюшнях: предметом дискуссии стала дюжина раззолоченных, изукрашенных, сверкающих карет с алыми сиденьями. Пожалуй, они самым ярким образом воплощали всю напыщенность и помпезность имперской власти, все ее великолепное презрение к окружающим, которое одновременно завораживало и возмущало индийских подданных короны. В этих экипажах за прошедшие годы успел с фанфарами проехаться по столице каждый вице-король, каждый сановник, каждый суверен. Самые парадные колесницы – шесть штук – были отделаны золотом, шестерка менее парадных щеголяла серебром. Раздербанивать комплекты было бы преступлением, так что решено было, что одному доминиону достанутся золотые кареты, другой удовольствуется серебряными.

Адъютант Маунтбеттена, капитан-лейтенант Питер Хауз, предложил решить вопрос о судьбе государственных карет самым плебейским способом – подкинуть монетку. При этом присутствовали новоназначенный командир пакистанской гвардии, майор Якуб Хан, и майор Гобинд Сингх, командир вице-королевской гвардии Индии. Серебряная монетка, крутясь, взлетела в воздух.

– Решка! – сделал ставку Гобинд Сингх.

Монетка зазвенела по конюшенному двору. Все трое наклонились за ней. Майор-сикх издал ликующий возглас: судьбе было угодно, чтобы золотые императорские кареты транспортировали по столице лидеров новой, социалистической Индии.

Затем Хауз разделил упряжь, кучерские сапоги, парики и мундиры, которые прилагались к каждому комплекту экипажей. Он успешно разделался почти со всем добром, оставался только вице-королевский почтовый рожок, в который кучер дудел, управляя лошадьми. В хозяйстве такой рожок имелся всего один. Молодой моряк на секунду задумался. Ясное дело, если разрубить рожок пополам, больше он не издаст ни звука. Можно было, конечно, снова прибегнуть к монетке… но тут Хаузу пришла в голову другая мысль.

Он показал рожок коллегам:

– Сами видите, поделить его не получится. Тут остается только один выход. Придется мне оставить эту вещь себе.

Хауз с улыбкой сунул рожок под мышку и удалился.

В эти безумные летние недели разделить предстояло не только книги, банкноты и конторки, но и сотни тысяч человеческих существ – бесчисленную армию индийских госслужащих, от товарищей министров и управляющих железными дорогами до подметальщиков, посыльных, носильщиков и письмоводителей – всех этих бесконечных мелкотравчатых бумагомарателей, расплодившихся в госаппарате, как сорняки. Всем им был дан выбор: служить в Индии или в Пакистане. По итогам их разбивали на человеческие кучки и переправляли из одного доминиона в другой.

Еще болезненнее происходило межевание среди 1 миллиона 200 тысяч индуистов, сикхов, мусульман и англичан, составлявших главную британскую гордость – Индийскую армию.

Маунтбеттен умолял Джинну не трогать армию в течение года и оставить ее под британским главнокомандующим, который отвечал бы и за индийскую часть, и за пакистанскую, с тем чтобы гарантировать на субконтиненте мир в течение бурных недель, которые, несомненно, последуют за разделом. Джинна отказался: какой же национальный суверенитет без армии. Ему нужно было, чтобы к 15 августа Пакистан ее не только получил, но и расквартировал в пределах своих границ. Две трети личного состава отходило Индии, треть – Пакистану: как и все остальное на субконтиненте, армию предстояло расколоть, покончив с великой традицией.

Индийская армия – один звук этих слов навевал самые романтические ассоциации из прежних времен: Ганга Дин, “драгун на службе горькой”[92], дорога в Мандалай, ночные гонцы[93], белые перья[94] и Гэри Купер, ведущий своих бенгальских улан на приступ[95]. Многие поколения английских школьников, сидя взаперти в нетопленых классах с видом на богом забытые, залитые дождями пустоши, твердили про себя названия индийских полков: уланы Скиннера, Ходсона и Пробина, панджабские пограничники, сикхская легкая пехота, раджпутанские стрелки, конная разведка… все эти слова звучали музыкой в мальчишеских ушах.

Миф об армии как нельзя лучше воплотил викторианский идеал Индии: опаленные солнцем храбрецы под водительством доблестных юных командиров, стойко преданные далекой императрице, не склоняющие головы перед пуштунскими пулями,