Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Как раз накануне визита Маунтбеттена через деревню проходил патруль Норфолкского пехотного полка. Жители Кахуты мирно спали бок о бок, как и поколения односельчан до них. Все было тихо и спокойно. К восходу солнца от Кахуты уже не осталось ничего: все сикхи и индусы либо погибли, либо в панике спаслись бегством.

Орава мусульман напала на деревню, как стая волков: дома индусов и сикхов обливали бензином из канистр и тут же поджигали. Спустя считаные секунды их кварталы уже полыхали, и в огне со страшными криками гибли целые семьи. Тех, кто пытался спастись, ловили, связывали, обливали бензином и поджигали, как факелы. Огонь быстро перекинулся на мусульманскую половину деревни, и в итоге Кахута была полностью стерта с лица земли[75]. Выжило лишь несколько женщин-индусок, которых вытащили из постелей, изнасиловали и обратили в ислам; многие женщины, вырвавшись из рук насильников, бросались в пламя, чтобы погибнуть вместе с родными. “Я не осознавал масштаба и ужаса происходящего, пока не побывал в Кахуте”, – телеграфировал Маунтбеттен в Лондон.

Столкновение с буйной толпой в Пешаваре и страшное зрелище обгорелых остатков деревни в Панджабе окончательно укрепили Маунтбеттена в его выводах: заключение, к которому он пришел за десять дней встреч в кондиционированном кабинете, было верным. Только стремительность давала надежду на спасение Индии. Если не начать что-то предпринимать прямо сейчас, государство рухнет, потянув за собой и вице-короля, и всю империю. А раз ситуация требовала немедленного решения, значит, из тупика оставался один-единственный выход, тот самый, которого он надеялся избежать, но который напрашивался в сложившейся политической ситуации, – раздел Индии.

* * *

Паломничество, которое Ганди начал 1 мая 1947 года, подходило к своему трагическому завершению в том же самом поселке чистильщиков улиц в Дели, где Махатма еще недавно безуспешно пытался убедить своих сподвижников сберечь единство Индии; теперь он сидел, поджав ноги, на полу, как и тогда – с мокрым полотенцем на голове, и печально слушал, как спорят вокруг него руководители Конгресса. Раскол, наметившийся на предыдущей встрече, становился неминуем: похоже, их пути окончательно разошлись. Долгие годы тюремного заключения, смертельные голодовки, харталы и бойкоты вели Ганди к этой встрече. Он изменил лицо Индии и сформулировал одну из самых оригинальных философских доктрин столетия, чтобы привести свою страну к независимости ненасильственным путем – и вот теперь наивысшая точка его триумфа грозила обернуться непоправимой трагедией. Терпение его последователей истощилось, их выдержка была на исходе. Они готовы были принять раздел Индии как последний, неизбежный шаг к независимости.

Ганди сопротивлялся не просто из мистической преданности идее единства. За годы, проведенные в странствиях по деревням, он научился чувствовать малейшие движения народной души. И интуиция подсказывала ему: что бы там ни обещал Джинна Маунтбеттену, раздел не станет “хирургической операцией”. Это будет чудовищная, тошнотворная бойня, которая обратит друга против друга, соседа против соседа и встречного против встречного в тысячах до боли знакомых ему поселков. И вся эта кровь прольется ради противной природе цели – раздела субконтинента на две противоборствующих части, обреченные выгрызать друг у друга внутренности. Многие поколения индийцев на десятилетия вперед должны будут расплачиваться за ошибку, которую они готовились совершить.

Трагичность положения Ганди заключалась в том, что он не мог предложить в качестве обоснования альтернативы ничего, кроме собственной интуиции – той самой интуиции, которой его союзники уже столько раз доверялись. Но в тот вечер они уже не видели в нем своего пророка. “Они зовут меня Махатмой, но верите ли – они слушают меня даже меньше, чем простого подметальщика”, – сокрушенно признавался он потом близкому другу.

Неру, Патель и все остальные, подобно Маунтбеттену, осознавали назревающую катастрофу и полагали, что раздел, пусть даже самый болезненный, – единственный способ спасения страны. Ганди всеми фибрами своей души был против. И даже если они были правы, он предпочел бы любой хаос, лишь бы избежать раздела.

Джинна никогда не добьется своего Пакистана, если не получит его от англичан, убеждал он однопартийцев. А англичане никогда ему ничего не дадут, если Конгресс выступит против единым фронтом. У них было право вето на любые предложения Маунтбеттена. Отправьте англичан восвояси, умолял он, а с последствиями их ухода мы разберемся. “Пусть оставят Индию Богу, хаосу, анархии, чему угодно, но пусть уходят”.

“Мы пройдем через испытание огнем, но пламя только укрепит нас”, – уверял Ганди.

Но то был глас вопиющего в пустыне. Даже двое его ближайших соратников не готовы были на сей раз прислушаться к человеку, который прежде выражал их общие чаяния.

Патель был согласен на раздел еще до прибытия Маунтбеттена. Он старел; он перенес два сердечных приступа и теперь хотел, покончив с затянувшимися дебатами, поскорее приступить к делу – строительству независимой Индии. Пускай Джинна получит свое государство, оно все равно нежизнеспособно. Пройдет пять лет, и Мусульманская лига будет обивать пороги и умолять пустить их обратно в Индию.

Неру мучительно разрывался между искренней преданностью Ганди и уважением к своим новообретенным друзьям Маунтбеттенам. Ганди обращался к его сердцу, а Маунтбеттен – к его рассудку. Идея раздела вызывала у него инстинктивное отторжение, но разум подсказывал, что это единственное решение. Маунтбеттен же, с тех пор, как он сам пришел к выводу, что других выходов не осталось, постарался задействовать все отпущенное ему обаяние и силу убеждения, чтобы перетянуть Неру на свою сторону. И здесь у него в запасе был важный довод. Избавившись от Джинны, индуистская Индия сможет получить сильное центральное правительство, без которого не построить социалистическое государство мечты. И в конце концов Неру тоже обратился против своего учителя.

Как только эти два голоса были отданы “за”, вся остальная партийная верхушка очень быстро договорилась. Неру было поручено проинформировать вице-короля о том, что Конгресс, оставаясь “всецело приверженным идее единства Индии”, готов будет пойти на раздел при условии, что Панджаб и Бенгалия окажутся распределены между двумя государствами. Человек, который привел их к победе, остался наедине со своим омраченным триумфом и разбитой вдребезги мечтой.

В 18 часов следующего дня, 2 мая, спустя ровно сорок дней после прибытия в Нью-Дели, вице-королевский “Йорк MW-102” вылетел из аэропорта Палам в Лондон. На сей раз его главным пассажиром был лорд Исмей, глава вице-королевского секретариата: он уполномочен был передать на рассмотрение правительства его величества план раздела Индии.

Все надежды Маунтбеттена разбились о непоколебимое упрямство Джинны, как о скалу. Знай он, что Джинна одной ногой в могиле, все могло бы пойти иначе – но он не знал.