Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

всепоглощающим рвением он стремился к своей главной цели, и свеча его жизни, начав было оплывать, угасла в последней яркой вспышке. “Главное в этой сделке – скорость”, – сообщил Джинна Маунтбеттену с самого начала консультаций о будущем Индии. Она же требовалась и самому Мухаммаду Али Джинне в его сделке с судьбой.

Одиннадцать человек, собравшихся вокруг овального стола в конференц-зале, ждали, пока лорд Маунтбеттен откроет заседание. В каком-то смысле они могли считаться наследниками 24 отцов-основателей Ост-Индской компании, тех самых, чьи торговые аппетиты тремя с половиной веками ранее заставили англичан разведывать морские пути в Индию. Из их корыстолюбия родилась империя, которая в своем нынешнем виде опиралась именно на этих людей – губернаторов одиннадцати провинций. Они достигли вершин карьеры, положенной на благо страны, и наслаждались влиятельным положением, о котором, вероятно, мечтали, пока в юности тянули лямку в отдаленных уголках государства. Индийцев среди них было всего двое.

Властью, заслуженной десятилетиями трудов, эти талантливые и преданные своему делу люди пользовались со всей мыслимой ответственностью, а Индия в ответ окружала их практически царской роскошью. Их резиденции представляли собой дворцы с сотнями прислужников; их приказаниям подчинялись обширные и густонаселенные земли, вполне сопоставимые по размеру с ведущими нациями Европы. По подведомственным областям они перемещались в личных вагонах, по городам – в “роллс-ройсах” с эскортом из гвардейцев в тюрбанах, по джунглям – верхом на слонах.

За вице-королевским столом они расселись в порядке старшинства: сначала главы трех важнейших президентств – Бомбея, Мадраса и Бенгалии, затем губернаторы провинций: Панджаба, Синда с его портом Карачи, Соединенных провинций Агры и Ауда, Бихара и Ориссы, Ассама с его чайными плантациями на бирманской границе, Центральных провинций и, наконец, северо-западного приграничья, откуда за Хайберским перевалом открывался путь в Афганистан.

Маунтбеттен испытывал неловкость: в свои сорок шесть он был самым молодым участником совещания. В отличие от прочих вице-королей, он не мог похвастаться ни успешной чиновничьей карьерой, ни блестящими достижениями в парламенте. Он был в Индии новичком, тогда как одиннадцать губернаторов всю жизнь разбирались в хитросплетениях ее истории и тонкостях местных диалектов, в конце концов заслужив репутацию ведущих знатоков в своих областях. Это были гордые люди, заранее готовые встретить в штыки любое предложение, внесенное неофитом.

Однако Маунтбеттен считал, что отсутствие опыта может пойти ему на пользу. Специалисты оказались не в состоянии найти решение, поскольку “слишком закоснели в предрассудках системы и искали такой выход, который как можно меньше затрагивал бы существующий порядок”. Для начала вице-король попросил каждого губернатора охарактеризовать ситуацию на подведомственной территории. Восемь ответных выступлений обрисовывали картину неприятных, но все еще поддающихся контролю беспорядков. Но то, что рассказали губернаторы трех ключевых регионов – Панджаба, Бенгалии и Северо-Запада, – прозвучало по-настоящему тревожно.

Сэр Олаф Каро – страж перевалов, через которые на Индию в течение тридцати веков обрушивались орды завоевателей, – взял слово первым, но его опрокинутое лицо и опухшие от бессонных ночей глаза говорили сами за себя. Ночами напролет он разбирался со все новыми и новыми донесениями о вспышках недовольства у себя в провинции. В пограничных краях он провел практически всю жизнь; мало кто в западном мире лучше него разбирался в нравах и наречиях буйных пуштунских племен. В его столице, Пешаваре, раскидывался один из самых живописных базаров в мире; раз в неделю с Хайберского перевала спускался караван из Кабула со свежим грузом кож, фруктов, шерсти, посуды, часов, сахара и советской контрабанды. В разветвленных пещерах скрывались десятки подпольных оружейных фабрик, снабжавших воинственных махсудов, афридиев, вазириев и прочие пуштунские племена смертоносным оружием самой искусной выделки. В провинции назревает взрыв, предупреждал Каро, и если все пойдет по наихудшему сценарию, чего доброго, может сбыться худший из британских кошмаров: с северо-запада, через Хайберский перевал к границам империи хлынут вражеские полчища. Афганские пуштуны давно точат зубы на Пешавар и берега Инда, которые считают своими исконными землями. “Если мы не будем действовать дьявольски осторожно, дело чревато международным конфликтом”, – сказал губернатор.

Губернатор Панджаба, сэр Эван Дженкинс, нарисовал еще более мрачную картину. Этот молчаливый валлиец посвятил себя Панджабу с не меньшей страстью, чем Каро – пограничным делам. Старый холостяк был настолько предан этим краям, что, как уверяли злопыхатели, видел в них свою семью и “забывал о существовании остальной Индии”. Как бы ни повернулось будущее страны, Панджабу неминуемо грозит всплеск насилия. Если дело действительно идет к располовиниванию провинции, для поддержания порядка понадобится не меньше четырех дивизий, к тому же сикхи в любом случае потребуют для себя отдельной территории. “Глупо было бы делать прогнозы о том, вспыхнет ли Панджаб в случае раздела: он уже пылает”, – констатировал Дженкинс. Третий губернатор, сэр Фредерик Берроуз, лежал больной у себя в Калькутте и с докладом о ситуации в Бенгалии отправил своего заместителя, чьи слова звучали не менее зловеще, чем рапорты с северо-западной границы или из Панджаба.

Когда доклады подошли к концу, помощники Маунтбеттена раздали всем присутствующим по папке: на этих страницах, объяснил вице-король, был изложен “один из возможных планов действия”. “Для удобства” эта операция именовалась “Балканским планом”: то был черновой проект раздела, заказанный главе секретариата лорду Исмею неделей ранее.

Чем дальше губернаторы листали бумаги, тем большее потрясение отражалось на их лицах. Они были приверженцами и поборниками индийского единства, на укрепление которого положили большую часть жизни – и вот теперь Британия, отступая, собиралась разрушить плоды их трудов.

Меткое название плана отсылало к процессу балканизации Центральной Европы после Первой мировой войны. Предполагалось, что каждая из 11 провинций[73] сама решит, оставаться ей в Индии, присоединяться к Пакистану или – если на то будет воля большинства, вне зависимости от вероисповедания – получать независимость. От надежды на единство Индии “невозможно отказаться с легким сердцем”, сообщил вице-король собравшимся: важно показать, что англичане предприняли ради его сохранения все мыслимые шаги. Если же в итоге они потерпят неудачу, мир должен знать, что “такой выбор – плод индийского волеизъявления, а не британского решения”. По его личному мнению, проект Пакистана настолько нереалистичен по своей сути, что надо “дать ему шанс провалиться по собственному почину”, чтобы Мусульманская лига могла “отступить с честью и вернуться в лоно единой Индии”.

Одиннадцать собравшихся губернаторов не выказали ни малейшего энтузиазма, но и протестовать не стали: противопоставить разделу даже им было нечего.

В тот вечер губернаторская конференция завершилась торжественным банкетом в парадном зале вице-королевского дворца, увешанном портретами девятнадцати предыдущих британских властителей Индии. Лорд и леди Маунтбеттен сидели во главе стола, компанию им составляли губернаторы