Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

С самого начала они с Маунтбеттеном согласились в одном: действовать надо безотлагательно. Время для промежуточных решений прошло, заявил Джинна. Оставалось только одно средство – срочная “хирургическая операция”. Иначе Индии не выжить.

Маунтбеттен не был уверен, что раздел страны не вызовет еще более страшное кровопролитие, но Джинна поспешил его успокоить: как только “хирургическая операция” будет произведена, все бури улягутся, и две части расколовшейся пополам страны будут жить дальше в мире и гармонии. Джинна сравнил ситуацию со случаем из своей адвокатской практики – судебной тяжбой между двумя братьями, недовольными завещанием отца: спустя два года после вердикта они снова были не разлей вода. Так же случится и с Индией, пообещал Джинна.

У индийских мусульман, утверждал их лидер, есть “своя особая культура, свое наследие, язык и литература, искусство и архитектура, система законов и ценностей, обычаи и календарь, история и традиция”.

“Индия никогда толком не была единым государством, это лишь географическая условность, – аргументировал Джинна. – Я хочу питаться говядиной, но индус не дает мне убить корову. Я хочу поздороваться с ним за руку, но ему потом нужно срочно мыть руки. Единственное, что объединяет индуистов с мусульманами, – рабское положение при британской власти”.

Переговоры, как позже будет вспоминать Маунтбеттен, быстро свелись к “трагикомическому хождению по кругу”. Джинна, подобно Мартовскому Зайцу из “Алисы в Стране чудес”, ни в чем не готов был пойти на попятный; Маунтбеттен, убежденный сторонник сохранения единства, искал все новые и новые доводы, продолжал натиск то с одной, то с другой стороны, пока ему не стало казаться, что еще немного – и он “сведет уважаемого джентльмена с ума”.

Для Джинны раздел естественным образом вытекал из хода вещей, но ради жизнеспособности предполагаемого исламского государства к нему должны отойти две важнейшие провинции – Панджаб и Бенгалия, хотя и там и там значительная часть населения придерживалась индуистского вероисповедания.

Маунтбеттен был не согласен. Ведь исходный аргумент в пользу Пакистана заключался как раз в том, что мусульманское меньшинство не должно оставаться под властью индуистского большинства. Как же тогда индуистское меньшинство в Бенгалии и Панджабе будет чувствовать себя в исламском государстве? Значит, по той же самой логике следует разделить и Панджаб с Бенгалией.

Джинна возмутился: ведь тогда Пакистан окажется экономически несостоятельной, “изъеденной молью” страной. Маунтбеттен, который предпочел бы, чтобы никакого Пакистана не случилось вовсе, поспешил возразить: раз вам кажется, что государство получается настолько “изъеденное молью”, быть может, стоит от него отказаться?

– Ваше превосходительство, вы не понимаете! – парировал Джинна. – И для панджабцев, и для бенгальцев на первом месте – родина, на втором – религия. У индуистов и мусульман общая история, лексика, культура, хозяйственная жизнь. Их невозможно разделить – иначе это выльется в бесконечное кровопролитие и принесет одни беды.

– Мистер Джинна, тут я с вами полностью согласен.

– Неужели?

– Разумеется! А на самом первом месте и у панджабца, и бенгальца их общая родина – Индия! Вы сами приводите неопровержимый аргумент в пользу ее единства!

– Нет, вы все-таки ничего не поняли, – отвечал Джинна, и дискуссия заходила на новый круг.

Маунтбеттена потрясла неподатливость собеседника. “Невозможно было поверить, что умный, прекрасно образованный человек, адвокат из лондонских иннов, может быть настолько зашоренным, – сокрушался он спустя много лет. – Он все вроде бы понимал, но в какой-то момент как будто захлопывалась шторка – и он переставал воспринимать аргументы. Именно он стал в этой ситуации злым гением. С остальными можно было договариваться – но только не с Джинной. Покуда он был жив, у нас не оставалось шансов”.

Переговоры достигли апогея 10 апреля – с момента прибытия Маунтбеттена в Дели не успело пройти и трех недель. На протяжении двух часов вице-король умолял, улещивал, убеждал и умасливал Джинну согласиться на сохранение единой Индии. Призвав на помощь все свое красноречие, он рисовал картины будущего величия: 400 миллионов граждан разных племен и вероисповеданий с правительством национального единства во главе будут обладать огромной экономической мощью, они смогут развивать промышленность и играть ведущую роль в мировой политике как самое крупное и прогрессивное государство на Востоке. Неужели мистер Джинна хочет лишить страну такого шанса и обречь на судьбу третьеразрядной державы?

Однако Джинна не готов был сдвинуться ни на йоту. “Патологический случай: он свихнулся на своем Пакистане” – таков был неутешительный вердикт Маунтбеттена.

Когда мусульманский лидер отбыл, Маунтбеттен понял, что желание этого человека, пожалуй, придется исполнить, ведь как вице-король он несет ответственность прежде всего перед той страной, которая его сюда командировала, – перед Великобританией. Отчаянно желая сохранить Индию как единое целое, он не готов был добиваться своего ценой увязания в насилии, беззаконии и хаосе, которые неизбежно сопровождают распад. Выбор придется сделать, причем как можно быстрее, однако его невозможно навязать силой. На войне Маунтбеттен привык к быстрым, решительным действиям, и именно так ему и придется поступать. Впоследствии его будут много критиковать за излишнюю поспешность, свойственную скорее солдату, чем государственному деятелю. Но он не готов был и дальше тратить время на бесполезные препирательства. Да, конечно, можно пререкаться с Джинной до скончания веков, но прежде скончается сама Индия.

Маунтебеттен полностью отдавал себе отчет в том, что в отношении мусульманского лидера операция “Обольщение” провалилась. А значит, раздел – единственный выход. Оставалось убедить в этом Неру с Пателем и составить приемлемый для них план.

На следующее утро он изложил ход беседы с Джинной в своем штабе и с горечью обратился к руководителю секретариата, барону Исмею: настала пора готовиться к разделу Индии.

* * *

Решение Маунтбеттена с неизбежностью должно было привести к одной из величайших трагедий современной истории. С какой стороны к нему ни подступись, в итоге окажется расчленено великое государство, чье существование могло считаться самым впечатляющим итогом трех с половиной столетий британской колонизации. Выполнение требований Мухаммада Али Джинны будет стоить Индии важнейших ее частей, Бенгалии и Панджаба, которые придется каким-то образом разъять пополам, чтобы получить географическую аномалию – монстра с двумя головами, разделенными 970 милями гималайских вершин и индийской территории. На то, чтобы морем попасть из одного конца Пакистана в другой, обогнув весь субконтинент, в то время уходило двадцать дней – больше, чем на плавание из Карачи до Марселя. Для беспосадочного перелета по этому маршруту требовался четырехмоторный самолет – немалая роскошь для новообразованного государства.

Но даже огромное географическое расстояние между двумя половинами Пакистана меркло по