Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Так что новый вице-король приступал к переговорам с трепетом. Не факт, что “чирикающий воробышек” поможет отыскать выход из кризиса, зато он наверняка способен воткнуть палки в колеса любым попыткам найти решение. Многие переговорщики споткнулись об эту непредсказуемую личность. Именно Ганди отправил Криппса в Лондон ни с чем в 1942-м. Все попытки Уэйвелла развязать индийский узел разбились об упорное нежелание Махатмы сдвигаться со своих принципиальных позиций. Его тактика поставила под угрозу выводы правительственной комиссии, на которые должен был опираться Маунтбеттен. Только накануне Ганди заявил на молитвенном собрании, что разделить Индию можно лишь через его труп: “Покуда я жив, на раздел не соглашусь ни за что”.

Если Маунтбеттену придется вопреки всему пойти на размежевание, он окажется в крайне неприятном положении и будет вынужден навязывать Махатме свою волю, терзая ему не тело, но душу.

Англия никогда не поддается на давление, но ненасилие так или иначе победило, и Англия в любом случае уйдет из Индии, сообщил он Ганди, тщательно подбирая слова для начала переговоров. И в том, как это произойдет, имеет значение только одно, ответил Махатма. “Не надо делить страну”, – умолял проповедник ненасилия, ведь в результате могут пролиться “реки крови”.

Раздел Индии – последнее, к чему он стремится, согласился вице-король. Но какие еще остаются варианты?

У Ганди был заготовлен ответ. Он так отчаянно надеялся сохранить единую Индию, что готов был пойти на соломоново решение: отдать мусульманам младенца, вместо того чтобы рубить его пополам. Пусть лучше 300 миллионов индуистов окажутся под мусульманским владычеством, пусть правительство возглавит Джинна со своей Мусульманской лигой. Пусть это правительство получит власть. Дайте Джинне всю Индию, а не только ту часть, которой он требует.

Маунтбеттен готов был хвататься за любую соломинку, лишь бы избежать раздела. В предложении Ганди было что-то льюис-кэрролловское, но ведь такое бывало и раньше, а все его прежние идеи в итоге сработали.

– Почему вы думаете, что Конгресс на это согласится? – спросил вице-король.

– Конгресс перво-наперво надеется избежать раздела и ради этого готов на все, – ответил Ганди.

А что Джинна? Как он это воспримет?

– Если вы скажете, что это придумал я, он ответит: “Вот хитрюга этот Ганди”, – рассмеялся Махатма.

Маунтбеттен немного помолчал. План Ганди не казался ему до конца реалистичным. Он был не готов на столь ранней стадии рисковать собственной репутацией, но и сбрасывать со счетов предложение, возможно, способное сохранить Индию неделимой, тоже не стоило.

– Если вы заручитесь письменным согласием Конгресса на эту сделку и обещанием приложить все усилия ради ее осуществления, я готов рассмотреть предложение всерьез.

Ганди вскочил:

– Я говорю абсолютно искренне. Если такова ваша воля, я готов обойти Индию вдоль и поперек, лишь бы всех убедить!

Спустя несколько часов, перед началом вечернего молитвенного собрания, индийский журналист брал интервью у Махатмы, который, по его свидетельству, “едва не подпрыгивал от радости”. Когда они уже подходили к месту сбора, Ганди с сияющей улыбкой повернулся к газетчику:

– Кажется, я переломил ход событий.

* * *

“Однако! Этот человек пытается мне угрожать!” – поражался про себя Маунтбеттен. Операция “Обольщение” внезапно застопорилась, наткнувшись на человека-скалу, который восседал напротив него, накинув домотканое дхоти на плечи на манер тоги, сверкая лысиной и корча презрительные гримасы. Человек, втиснувшийся в кресло напротив, напоминал скорее римского сенатора, нежели индийского политика.

Однако Валлабхаи Патель был как раз классическим индийским политиком: он рулил партией Конгресса твердой и безжалостной рукой, будто восточная версия воротилы из Таммани-холла[66]. По идее, из всей четверки именно он должен был бы доставлять Маунтбеттену меньше всего проблем: как и сам вице-король, он отличался прагматичным подходом и слыл жестким, но здравомыслящим переговорщиком. Однако обстановка в кабинете была такая натянутая, что еще чуть-чуть, казалось Маунтбеттену, и до источника напряженности можно будет дотронуться рукой.

Она никак не была связана с главными проблемами, стоявшими перед Индией. Дело было в простом листе бумаги – обычном протоколе заседания в возглавляемом Пателем министерстве внутренних дел. Однако в тоне и выборе слов прочитывался хорошо спланированный вызов вице-королевской власти.

Патель заслуженно слыл жестким лидером. Инстинктивно он всегда старался испытать любого нового собеседника – выяснить, насколько он поддается давлению. Лист бумаги, лежавший на столе у Маунтбеттена, был проверкой – экзаменом, который предстояло сдать, прежде чем переходить к обсуждению по-настоящему важных вопросов.

Однажды, когда Валлабхаи Патель готовился выступать перед присяжными в бомбейском суде, ему сообщили о смерти жены. Патель прочел телеграмму, сунул ее в карман и принялся репетировать речь как ни в чем не бывало.

Этот эпизод, тут же вошедший в легенды, многое говорит о личности Пателя. Как отмечал один из его компаньонов, эмоции вообще не были свойственны этому человеку. Не совсем так: Патель был эмоционален, он просто не позволял эмоциям поколебать невозмутимый фасад, обращенный к внешнему миру. Одно можно было про него сказать наверняка: этот человек полностью владел собой.

В стране, где словами разбрасывались с той же легкостью, с какой швыряется деньгами моряк, выйдя на сушу после трех месяцев плавания, из Пателя было не выжать ни звука: он цедил свои речи, будто скупец – монеты. Дочь, которая стала его постоянной спутницей после смерти матери, редко слышала от отца больше десяти фраз в день. Но когда Патель считал нужным высказаться, люди его слушали.

Патель был истинным индийцем от бугра на лысой голове до мозолей на подошвах ног. Его дом в Дели был доверху забит книгами – сплошь сочинениями индийских авторов об Индии. Он был единственным крупным политиком от сохи. Его отец, крестьянин, возделывал участок в Гуджарате, недалеко от Бомбея; сам Патель всю жизнь придерживался деревенского распорядка дня: он неизменно вставал ровно в четыре и ложился в полдесятого вечера. Первые часы после пробуждения он проводил в туалете, где читал 30 с лишним газет, выписанных со всей Индии. За всеми его делами ревностно следила единственная дочь Манибен. На протяжении двух десятилетий она заменяла ему секретаря, адъютанта, наперсника и хозяйку дома. Они были так близки, что даже спали в одной комнате.

Индийский национализм Патель тоже унаследовал от отца, который во время восстания сипаев в 1857 году дрался с англичанами на стороне местного военачальника. В детстве будущий политик проводил зимние ночи, греясь в хижине у костра из кизяка и слушая байки старого солдата, а чуть позврослев, устроился на текстильную