Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Уолдорф-отеле весной 1933 года. Тот самый магистрант, автор статьи об исламском государстве Рахмат Али, на собственные деньги закатил пир с устрицами и не слишком-то халяльным шабли в надежде убедить Джинну – на тот момент уже главного мусульманского политика Индии – поддержать движение, но встретил резкий отпор: “Пакистан – несбыточная мечта”, – заявил ему гость.

Деятель, которого незадачливый магистрант надеялся превратить в лидера исламского сепаратистского движения, начал политическую карьеру с проповеди единения между индусами и мусульманами. Семья его была из тех же мест, что и семья Ганди, – с полуострова Катхиявар, и если бы Джинна-дед по каким-то своим загадочным причинам не перешел в ислам, будущие враги принадлежали бы к одной касте. Как и Ганди, Джинна учился в Лондоне, обедал в иннах и вступил в коллегию адвокатов. Однако, в отличие от Ганди, он вернулся из Лондона совершеннейшим англичанином.

Он носил монокль и льняные костюмы безупречного кроя, которые менял по три-четыре раза в день, чтобы даже во влажном бомбейском климате складки оставались идеально отутюженными. Он любил устрицы, икру и шампанское, ценил бренди и хороший кларет. Человек безукоризненной честности и финансовой чистоплотности, он свято верил в разумность законов и разумность их применения. Как утверждал один из его приближенных, он был “последним из викторианцев, парламентарием в духе Гладстона и Дизраэли”.

Сделав блистательную адвокатскую карьеру, Джинна естественным образом заинтересовался политикой и целое десятилетие посвятил тому, чтобы сплотить индуистов и мусульман в Конгрессе против британских колонизаторов. Однако с приходом к власти Ганди он в Конгрессе разочаровался. Джинна со своими отутюженными костюмами не собирался загреметь в мерзкую английскую тюрьму в полуголом виде, одетый в домотканый дхоти с дурацкой белой шапочкой. Гражданское неповиновение – удел “неучей и невежд”, заявил он Махатме.

Поворотный момент в его карьере наступил после выборов 1937 года, когда Конгресс отказался уступить Лиге положенные победившей партии должности в регионах с существенной долей мусульманского населения. Джинна был чудовищно самолюбив и счел этот отказ личным оскорблением. Он убедился, что в конгрессистской Индии ни он сам, ни его движение справедливости не дождутся. Так проповедник межрелигиозного братства превратился в пламенного борца за тот самый Пакистан, от которого четырьмя годами ранее он сам отмахивался как от “несбыточной мечты”.

Более неправдоподобную кандидатуру на роль вдохновителя мусульманских масс трудно вообразить. Единственное, что было в Джинне от мусульманина, – это вероисповедание его родителей. Он выпивал, ел свинину, фанатично брился каждое утро и столь же фанатично избегал мечетей по пятницам. Ни для Бога, ни для Корана не находилось места в его картине мира. Его заклятый враг Ганди мог прочесть наизусть больше стихов из священной книги мусульман, чем он сам. Доверие огромной доли индийских мусульман он умудрился завоевать, зная на привычном для них урду какую-то пару фраз.

Простых людей Джинна откровенно презирал. Он не выносил грязи, жары и толп. Ганди ездил по стране в загаженных вагонах третьего класса, чтобы быть со своим народом. Джинна покупал билеты в первый класс, чтобы держаться от народа подальше. Его соперник возводил неприхотливость в абсолют, Джинна же обожал шик и блеск.

Больше всего ему нравилось совершать турне по мусульманским городам Индии в великодержавном стиле: во главе торжественных процессий с участием убранных в серебро слонов, усыпанных цветами церемониальных платформ, триумфальных арок и оркестра, во всю мочь наяривающего “Боже, храни короля” – единственную мелодию, по мнению Джинны, знакомую всем присутствующим.

Жизнь его представляла собой образец порядка и дисциплины. Даже флоксы и петунии в саду тянулись от входа в дом ровными, аккуратными рядами, и хозяин останавливался полюбоваться на них лишь для того, чтобы сверить четкость линий, а вовсе не ради красоты самих цветов. Он читал исключительно юридические трактаты и газеты. На последних этот странный человек был почти помешан. Прессу слали ему со всех концов света. Он делал вырезки, оставляя заметки на полях, и старательно вклеивал их в альбомы, которые потом стопками пылились по шкафам в кабинете.

К своим соперникам-индуистам Джинна не испытывал ничего, кроме презрения. Неру он называл “Питером Пэном” и “литературным деятелем”, годным разве что для преподавания английской словесности, а вовсе не для политики, или “спесивым брахманом, который прикрывает свою индусскую хитрость тонкой вуалью западного образования”. Ганди в его версии был “хитрой лисой” и “индусским фундаменталистом”. Однажды во время переговоров у Джинны в особняке случился перерыв, и Махатма прилег со своим грязевым компрессом прямо на драгоценном персидском ковре – это зрелище Джинна не мог ни забыть, ни простить.

Среди мусульман у Джинны не было друзей – только последователи; младшие компаньоны, но не ученики. С семьей, за исключением сестры[70], он не общался и жил наедине со своей мечтой о Пакистане. Джинна был высокий – почти шесть футов ростом, – но весил при этом не больше 120 фунтов. Кожа так сильно обтягивала скулы, что, казалось, под ней просвечивают кости. У него были густые седые волосы и желтые гнилые зубы, что особенно удивительно для человека, проведшего семнадцать лет бок о бок с дантистом. Казалось, за его суровостью и бесстрастностью стоит железное здоровье и грозная сила спартанца – но ничего подобного: это был хрупкий, болезненный человек; по словам лечащего врача, он три года держался на “силе воли, виски и сигаретах”.

Первый из этих факторов и был главным ключом к характеру и достижениям Джинны. Соперники обвиняли его во многих грехах, друзьям он причинил немало обид, но никто – ни друг, ни враг – не мог бы упрекнуть Мухаммада Али Джинну в недостаточной силе воли.

За первые две недели апреля 1947 года Маунтбеттен встречался с Джинной шесть раз. Именно эти консультации, в общей сложности занявшие не больше десяти часов, в итоге определили дальнейшую судьбу Индии. Вице-король приступал к ним, вооружившись “невероятно самонадеянной уверенностью в собственном умении склонять окружающих к правильному выбору – не столько в силу настойчивости, сколько в силу способности ловко преподнести факты в самом выгодном свете”. Позднее он будет признаваться, что испробовал “все уловки, какие только мог вообразить, и сыграл на всех струнах, какие только мог затронуть”, но напрасно: Джинна был непоколебим и требовал раздела. Никакие аргументы на него не действовали: он уперся и намерен был осуществить свою несбыточную мечту о Пакистане.

Джинна вел переговоры с позиции силы по двум причинам: во-первых, в Мусульманской лиге он пользовался неограниченной властью. Возможно, его подчиненные и были бы готовы к компромиссам, но до тех пор, пока Мухаммад Али Джинна был