Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

фабрику в Ахмадабаде, где вскорости объявится и Ганди со своим первым ашрамом. Он учился по ночам и экономил каждую рупию, пока наконец в 33 года не смог оплатить себе лондонское юридическое образование.

Он никогда не сталкивался с тем городом, где блистал в гостиных Мейфэра Неру. Его Лондон сводился к судебной библиотеке. Туда и обратно он добирался пешком, десять миль в один конец, чтобы не тратить деньги на автобус. В тот же день, когда его приняли в коллегию адвокатов, он точно так же пешком дошел до порта, купил обратный билет и, раз вернувшись домой, больше никогда не покидал пределов Индии.

Патель обосновался в Ахмадабаде и открыл адвокатскую практику, применяя свои знания на благо тех самых фабрикантов, на которых когда-то ишачил. Когда Ганди впервые в его присутствии выступал в Ахмадабадском клубе, Патель даже не поднял головы от вечерней партии в бридж. Но кто-то дал ему эту речь почитать, и за печатными строками внезапно замаячило то самое видение будущего, которое отец внушал ему зимними вечерами у навозного костра.

Он встретился с Ганди и предложил свои услуги. В 1922 году Ганди решил выяснить, чего можно добиться с помощью гражданского неповиновения, и обратился к Пателю, чтобы в порядке эксперимента устроить сатьяграху в 137 деревнях округа Бардоли, где числилось 87 тысяч жителей. Уровень организации оказался настолько высок, что сатьяграха добилась успеха даже сверх ожиданий. С тех пор Патель занимал в движении за независимость не менее важное место, чем Неру, – лишь на ступеньку ниже самого Ганди. Его организаторские таланты помогли смонтировать партийный аппарат и дотянуть щупальца Конгресса до самых отдаленных уголков Индии.

К Неру, своему собрату по партии, Патель относился с неизменной недоверчивостью. Они самой природой были созданы, чтобы враждовать, а их представления о будущем Индии радикально расходились. Патель не испытывал никакой симпатии к утопическим мечтам Неру о строительстве нового общества. Картины дивного нового социалистического мира – этот “попугайский социализм” – оставляли его равнодушным. Капиталистическое общество отлично работает, остается только пересадить его на индийскую почву и заставить работать лучше, а не выбрасывать за борт ради погони за недостижимым идеалом.

“Патель, – говорил один из его помощников, – по сути выходец из промышленного города, его стихия – машины, фабрики, текстильное производство. Неру – выходец из краев, где выращивают цветы и фрукты”.

Его раздражало увлечение Неру международной политикой и глобальными вопросами: подлинной власти в подобных эмпиреях не добыть. Настоящей властью мог обладать только человек на его посту, в министерстве внутренних дел, где следовало обеспечить лояльность тех, кто будет отвечать за охрану порядка и информацию в независимой Индии, точно так же, как он прежде завоевал лояльность партийных кадров. Неру мог считаться преемником сколько угодно, но уверенности в своих силах это ему не прибавляло, ведь его легионы мечтали о другом Цезаре. Пателя, как и Джинну, с которым он находился в приятельских отношениях, часто недооценивали; взоры всего мира, устремленные на Ганди и Неру, не замечали их, и это была большая ошибка. Патель, по словам одного из подчиненных, был “последним из Моголов”.

Вице-король еще раз перечитал оскорбительную бумагу, передал Пателю и вежливо попросил отозвать документ. Патель категорически отказался.

Маунтбеттен внимательно посмотрел на собеседника. Ему очень важно было заручиться поддержкой этого человека – а заодно и партийного аппарата, который за ним стоял. Но если не поставить его на место прямо сейчас, ничего не выйдет.

– Отлично, – сказал вице-король. – Тогда я, пожалуй, прикажу готовить мой самолет.

– Вот как. Зачем? – поинтересовался Патель.

– Полечу домой. Я к этому посту не стремился. Все, что мне нужно было, – кто-то вроде вас, кто дал бы мне повод послать все к чертям и скинуть эту гору с плеч!

– Вы шутите! – воскликнул Патель.

– Почему же? Неужели вы думаете, что я останусь и позволю вам и иже с вами мне угрожать? Если вы думаете, что мной можно вытирать пол и помыкать, это вы зря. Так что либо вы аннулируете свой документ, либо один из нас подает в отставку. И будьте уверены: перед тем как отбыть, я объясню вашему премьеру и мистеру Джинне, из-за чего отказываюсь от поста. И катастрофа, которая за этим последует, и вся кровь, которая непременно прольется, будет исключительно на вашей совести.

Патель не верил своим ушам.

Неужели Маунтбеттен откажется от вице-королевского трона спустя какой-то месяц после вступления в должность?

– Мистер Патель, вы, видимо, плохо меня знаете, – ответил Маунтбеттен. – Либо вы аннулируете протокол прямо сейчас, либо я вызову премьер-министра и объявлю о своей отставке.

Воцарилось молчание.

– Похоже, вы и правда не бросаете слов на ветер, – вздохнул в конце концов Патель.

– Черт подери, так и есть, – был ему ответ.

Патель взял злополучный документ со стола и медленно разорвал его на части.

* * *

С потолка хижины свисала одинокая, засиженная насекомыми лампочка. Ганди, обнаженный по пояс, устроился, скрючившись, на соломенном тюфяке, брошенном на бетонном полу. Остальные сбились в кучку вокруг него и возбужденно переговаривались. Оборванцы из поселка бханги – неприкасаемых уборщиков, ответственных за чистоту на столичных улицах и в столичных туалетах, – разглядывали своего пророка через окно, и в их темных глазах светились благоговение и восторг.

Людям, столпившимся вокруг Ганди, предстояло стать лидерами новой, свободной Индии. Они оказались в этой зловонной трущобе, где сам воздух был отравлен экскрементами из уличной канализации, а лица обитателей – обезображены сотнями болезней, потому что именно здесь Ганди решил остановиться, нанося визит в столицу. Для него борьба за права неприкасаемых, далитов – самых угнетенных слоев индийского общества, которых он предпочитал называть хариджанами, детьми Божьими, – была не менее важна, чем борьба за независимость.

Неприкасаемые составляли шестую часть населения Индии. Считалось, что в их плачевной доле повинны грехи прошлых инкарнаций; тех, кто оказался фактически изгнан за пределы кастовой иерархии, легко можно было опознать по темной коже, манере безропотно пресмыкаться перед каждым встречным и жалким отрепьям. Любое соприкосновение с ними для индийца, принадлежащего к более высокой касте, считалось осквернением и требовало срочных ритуальных омовений, даже их следы на земле могли осквернить район, населенный брахманами. Неприкасаемый обязан был уступать дорогу любому встречному, занимавшему более высокую ступеньку в иерархии, чтобы не запятнать его своей тенью. В некоторых районах Индии неприкасаемым позволено было покидать свое жилье исключительно по ночам – там их называли “невидимыми”[67].

Ни один правоверный индиец не мог есть в присутствии неприкасаемого, пить воду, которую неприкасаемый набрал из колодца, и пользоваться орудиями, запятнанными