Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

“Молодой человек” сопроводил приглашение одним из своих характерных широких жестов, неизменно бесивших его соотечественников. Он предложил отправить за Ганди в Бихар свой личный самолет. Но Ганди отказался и предпочел, как обычно, добираться до Дели в вагоне третьего класса.

Чтобы подчеркнуть важность, которую он придавал своему знакомству с Махатмой, а заодно создать особо радушную атмосферу, Маунтбеттен позвал на встречу жену. И вот теперь они вдвоем с тревогой наблюдали за легендарной фигурой в кресле напротив. Оба сразу почувствовали, что Махатма глубоко несчастен и, похоже, его по какой-то причине терзают угрызения совести. Что они могли сделать не так? Какое таинственное требование протокола не соблюли?

Маунтбеттен бросил беспокойный взгляд на леди Эдвину. “Господи, хуже начала не придумаешь!” – переживал он. Со всей возможной любезностью вице-король поинтересовался у Ганди, что его беспокоит.

Его собеседник глубоко, печально вздохнул.

– Понимаете, всю жизнь, со времен Южной Африки, я отвергал материальные блага.

Все его имущество, как он объяснил, сводилось к “Бхагавадгите”, оставшейся от тюремного заключения оловянной миске и трем обезьянкам-гуру. А также восьмишиллинговым часам “Ингерсолл”, которые он носил на веревке вокруг пояса: ведь если посвящать каждую минуту бодрствования богоугодным делам, важно всегда знать, который час.

– Представляете, их украли! – сокрушался Ганди. – Кто-то из соседей по вагону стащил их у меня по дороге в Дели!

В глазах у тщедушного собеседника Маунтбеттена стояли слезы. Вице-король догадался: дело было не в самих часах, а в непонятливости неизвестного вора. Он стащил не восьмишиллинговый хронометр, а частичку веры в человечество[65].

Наконец после долгой паузы Ганди заговорил о дилемме, стоявшей перед страной. Маунтбеттен прервал его взмахом руки:

– Мистер Ганди, для начала я хотел бы побольше узнать о вас.

Вице-король придерживался продуманной тактики. Он хотел понять, что собой представляют эти индийские политики, прежде чем они начнут предъявлять ему минимальные требования и окончательные условия. Дав им возможность расслабиться, почувствовать себя в своей тарелке, завоевав их доверие, он надеялся создать доверительную атмосферу взаимной симпатии, способную выставить его энергичную натуру в самом выгодном свете.

Махатму эта уловка только порадовала. Он любил поговорить о себе, а в чете Маунтбеттенов нашел внимательных и заинтересованных слушателей. Он принялся рассказывать о Южной Африке, о том, как служил санитаром во время Англо-бурской войны, о гражданском неповиновении и Соляном марше. Когда-то, говорил Ганди, Запад перенимал у Востока послания Заратустры, Будды, Моисея, Иисуса, Магомета, Рамы. Но за последние столетия западная культура поглотила восточную. И вот теперь Западу, терзаемому жуткими призраками вроде атомной бомбы, настала пора вновь обернуться лицом к Востоку, где можно почерпнуть учение о любви и братском взаимопонимании, проповеди которого как раз и посвятил себя Ганди.

Разговор затянулся на два с лишним часа и был отмечен простым, но по-своему выдающимся жестом, показавшим, насколько успешной оказалась тактика Маунтбеттена и как искренне откликнулся на нее Ганди.

В середине разговора все трое вышли в сад фотографироваться. Когда нужные кадры были сделаны, настала пора возвращаться в дом. И тут семидесятисемилетний Махатма, который при ходьбе обычно опирался на “свои костыли”, то есть на плечи пары юных девушек, – революционер, положивший жизнь на борьбу с британским владычеством, – ничтоже сумняшеся использовал вместо подпорки последнюю вице-королеву и двинулся обратно в кабинет вице-короля с таким видом, будто идет на свое ежевечернее молитвенное собрание.

Когда настало время для второго разговора, в Дели уже наступил жаркий сезон. Город задыхался от зноя, под палящим солнцем казалось, будто бутеи в вице-королевских садах рассыпаются искрами, а апельсиновая кожура скукоживалась и высыхала, как пергамент, стоило только ее срезать. Единственным прохладным местом в округе был кабинет Маунтбеттена. Его внимание к мелочам не исчерпывалось перекрашиванием стен: он позаботился и о том, чтобы в помещении установили лучший в Дели кондиционер, и в итоге работал при освежающей температуре 24 °C.

Однако это чуть не привело к катастрофе. Для Ганди, непримиримого врага технического прогресса, первое знакомство с кондиционером при резком переходе с раскаленных добела делийских улиц в прохладный кабинет едва не кончилось плачевно. Видя, что полуголого гостя начинает колотить дрожь, Маунтбеттен звонком вызвал адъютанта, который привел вице-королеву.

– Господи, да ты же доведешь гостя до воспаления легких! – воскликнула леди Эдвина.

Она мигом выключила аппарат, распахнула окно и принесла оставшийся с флотских времен свитер мужа, чтобы укутать дрожащего Ганди.

Когда Махатма наконец согрелся, Маунтбеттен повел его на террасу пить чай. Слуги внесли приборы из белого костяного фарфора с вице-королевским гербом. Ману, сопровождавшая Ганди, достала принесенные с собой скромные припасы: лимонный суп, козью простоквашу, финики. Ганди ел ложкой с отломанной ручкой, вместо нее к перемычке была суровой ниткой примотана бамбуковая палочка. Но оловянные миски по чистоте британского происхождения не уступали шеффилдскому вице-королевскому фарфору: Ганди забрал их на память из тюрьмы Еравада.

Махатма протянул Маунтбеттену порцию простокваши:

– Попробуйте, это вкусно!

Желтоватая размазня не вызвала у Маунтбеттена особого восторга.

– Кажется, раньше мне не доводилось, – пробормотал он, втайне надеясь, что удастся таким образом отвратить Ганди от дальнейших проявлений щедрости. Но Махатма не собирался так легко сдаваться.

– Все когда-нибудь случается в первый раз, – рассмеялся он. – Не пробовали раньше – так попробуйте сейчас!

Маунтбеттену ничего не оставалось, кроме как проглотить содержимое протянутой ложки. “Ну и гадость”, – подумал он.

Знакомство состоялось; пора было переходить от чаепитий на лужайке к переговорам, попортившим его предшественникам немало крови.

Англичанам с Махатмой действительно пришлось нелегко. Истина есть главенствующий принцип, считал Ганди, однако она бывает двух родов: абсолютная и относительная. Человек во плоти способен разглядеть лишь редкие проблески абсолютной истины – в своем повседневном существовании ему остается довольствоваться истиной относительной. Различие между ними Ганди любил пояснять притчей: если левую руку поместить в миску с ледяной водой, а потом – в миску с теплой, теплая вода покажется горячее. Но если затем поместить правую руку в миску с горячей водой, а дальше – в миску с теплой, теплая вода покажется холодной, хотя температура ее при этом останется неизменной. Абсолютная истина – это неизменная температура воды; но относительная истина, доступная человеческой руке, может колебаться. Как следовало из этой притчи, относительная истина не была незыблемой: она могла меняться вслед за представлениями о проблеме. Это делало позицию Махатмы более гибкой, но в британских глазах он оказывался двуличным, хитрым азиатом. Даже один из учеников как-то раз воскликнул в отчаянии: “Гандиджи! Я не понимаю! На прошлой неделе