Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Шимле еще на один день, чтобы вице-король мог составить другой проект, более приемлемый для Конгресса. Все лазейки, так огорчившие Неру, надо было устранить. По новой версии выбор был только один – либо Индия, либо Пакистан.

Мечта о независимой Бенгалии рухнула. Но Маунтбеттен все равно был убежден, что двуглавое чудище, задуманное Джинной, нежизнеспособно. Позднее, в разговоре с Раджагопалачари Чакраварти, следующим обитателем вице-королевского дворца, он предсказал, что не пройдет и четверти века, как Восточная Бенгалия покинет Пакистан. И действительно, в 1971 году началась война за независимость Бангладеш – пророчество сбылось с опережением на год.

Для перекраивания проекта раздела Маунтбеттен призвал на помощь самого высокопоставленного индийца в вице-королевской свите. По иронии судьбы это был человек, который даже не попал в элитные ряды Индийской гражданской службы и не мог похвастаться кембриджским или оксфордским дипломом на стенах кабинета. Семейных связей у него тоже не имелось. Ваппала Пангунни Менон[80] был невиданной диковиной в кругу избранных, допущенных к вице-королевскому двору: он выбился из низов совершенно самостоятельно.

Старший из двенадцати детей, он уже в тринадцать лет вынужден был бросить школу, чтобы устроиться сначала на стройку, потом в шахту, на фабрику и, наконец, кочегаром на Южно-Индийскую железную дорогу. В дальнейшем он безуспешно пробовал себя в роли торговца хлопком и школьного учителя. В итоге Менон научился печатать двумя пальцами и к 1929 году заболтал индийскую городскую администрацию Шимлы настолько, что его взяли туда на работу клерком[81].

Дальше последовала самая стремительная карьера за всю историю города. К 1947 году Менон занимал одну из самых высоких должностей при вице-короле; он моментально заслужил доверие Маунтбеттена, а впоследствии и подружился с ним.

Вице-король сообщил Менону, что хартию индийской независимости придется переписать, причем до конца дня. Основополагающий принцип, то есть раздел, оставался неизменным, а ответственность за выбор одной из двух сторон следовало недвусмысленно возложить на самих граждан, от чьего имени волеизъявление должны осуществить провинциальные собрания.

Менон переделал документ согласно инструкциям и успел в срок: между обедом и ужином, усевшись на террасе с видом на Гималаи, он провернул невероятную операцию – за каких-то шесть часов перекроил весь субконтинент, а заодно и будущую карту мира.

* * *

Измученная жестоким приступом аппендицита, хрупкая, худенькая Ману с глазами, помутневшими от жара, дрожала под одеялами, в которые ее закутал двоюродный дед. Она свернулась калачиком, инстинктивно пытаясь утихомирить страшную боль в животе. Перепуганный Ганди молча пристроился у изголовья.

Вера его вновь подвергалась серьезному испытанию. Сам он полностью полагался на природные средства и считал, что современная медицина чересчур озабочена деньгами и слишком сильно упирает на физическое благосостояние, забывая о душе: она предписывает таблетки и уколы, когда на самом деле хватает воздержания и самоограничений. Он уверял, что Индия изобилует лекарственными травами: Господь Бог позаботился о том, чтобы на каждую хворь было свое средство. Натуральная медицина для Ганди была естественным продолжением философии ненасилия – именно поэтому он не дал колоть жену шприцами, когда она умирала во дворце Ага-хана.

Когда Ману стала жаловаться на живот, Ганди прописал ей то же, что прописал бы себе: грязевые компрессы, диету и клизму.

Но ей становилось все хуже. Прошло 36 часов, и было ясно, что ситуация дошла до критической точки. При всем почтении к натуральным средствам Ганди серьезно изучал медицину и хорошо понимал, какой недуг поразил его внучку.

Как и в Ноакхали, она доверяла ему целиком и полностью и готова была делать все, что он скажет. Ганди терзали страшные мучения. Натуральные лекарства не помогли. Это был знак духовной слабости и изъяна, но “не мог же он дать девочке, которую ему доверили, просто так взять и умереть”, как он писал позднее. И он сдался. Признал свое поражение. “С величайшей неохотой” человек, отказавший умирающей жене в насильственном лечении в виде укола, в случае внучки согласился на насилие в виде хирургического скальпеля. Ману в срочном порядке транспортировали в больницу – вырезать аппендицит.

Когда начала действовать анестезия, Ганди положил ладонь ей на лоб:

– Повторяй имя Рамы, и все будет хорошо, – посоветовал он.

Спустя несколько часов один из врачей, увидев, как Ганди измучился и осунулся, отвел его в сторону. Он умолял Махатму отдохнуть:

– Сейчас вы нужны людям, как никогда.

Ганди откликнулся с безутешным видом:

– Ни людям, ни правительству я теперь не нужен, – ответил он печально. – Единственная моя надежда – умереть за работой, повторяя имя Господа до последнего вздоха.

Глава 7

Дворцы и тигры, слоны и бриллианты

Нью-Дели, май 1947

Слуга с тюрбаном на голове в почтительном молчании приближался к своему господину-великану, ступая босыми ногами по шкурам тигров, пантер и антилоп, устилавшим покои. Он нес к изголовью серебряный поднос, заказанный в Лондоне в 1921 году по случаю визита в Индию его высочества принца Уэльского. Позолоченный чайник источал благоухание особой смеси, которую дважды в месяц доставляли лондонским рейсом из “Фортнума и Мейсона” вместе с положенными к чаю печеньями. По стенам и углам комнаты красовались бесчисленные звериные головы и серебряные кубки: свидетельства блестящего – как и подобает истинному джентльмену – владения длинноствольной винтовкой, клюшкой для конного поло и крикетной битой.

Слуга поставил поднос на столик у кровати и склонился перед хозяином. Тот был сикхом – черная борода, аккуратно обернутая шелковой сеткой, окружала его невозмутимое лицо, будто ажурный воротник из черного дерева.

– Утренний чай подан, – почтительно прошелестел слуга.

Двухметровая фигура на кровати потянулась с истинно кошачьей грацией и спустила ноги на пол. Из тени тут же выступил еще один слуга, чтобы накинуть на мускулистый торс шелковый халат. Его всемилостивейшее высочество, Ядавиндра Сингх, махараджа Патиалы, протер глаза и начал новый день.

Ядавиндра Сингх возглавлял удивительное политическое образование, равного которому мир не знал ни до, ни после, – Индийскую княжескую палату. В то майское утро, спустя почти два года после Хиросимы и окончания сотрясшей мир войны, 565 махараджей, навабов, раджей и прочих сиятельных особ обладали безраздельной наследственной властью в общей сложности над третью индийских земель и четвертью населения субконтинента. При англичанах существовало две Индии: та, что централизованным образом управлялась из Дели, и та, что принадлежала князьям и жила своей отдельной жизнью.

Такая анахронистическая ситуация восходила к эпохе хаотических завоеваний: правителям, принимавшим англичан с распростертыми объятиями или же, наоборот, оказывавшим серьезное сопротивление на поле боя, дозволялось оставаться на престоле, при условии, что они признавали господство британской короны. Положение закреплялось серией