Кромешник. Том 4 - Демьян Копьёв

— Не мы назовём, река назовёт, но прежде…

Она мгновенно нырнула, сделав это без брызг и без звука, просто ушла вниз, как будто её никогда и не было. На поверхности осталась только рябь и мокрый след на листе кувшинки.

Я выждал секунду, две, пять, а потом рябь пошла со всех сторон.

Из воды поднялись ещё пять голов, нет, шесть… семь. Я потерял счёт, потому что они появлялись одна за другой, бесшумно и одновременно, будто невидимый дирижёр махнул палочкой.

Десяток русалочьих голов торчали из воды, окружая заводь полукольцом. Все они были похожи на первую, но при это абсолютно разные: у одной волосы оказались не зелёно-чёрные, а рыжие, как медь; у другой — серебристо-белые, почти седые; у третьей — тёмно-синие, с фиолетовым отливом. Глаза у всех были одинаковые, с вертикальными зрачками, и все они были направлены на меня.

Чуйка взвыла сиреной.

— Вот ведь… бабушку Стефу, — пробормотал сквозь зубы.

Самообладания мне, однако, хватило, чтобы не вскочить и не схватиться за посох обеими руками. Естественно, призраков я выпускать не собирался, но он и сам по себе являлся неплохим оружием. Вместо этого я спокойно, демонстративно медленно поднял обе ладони и развёл их в стороны, показывая, что в руках ничего нет.

— Я пришёл один, — повторил громче, — Без злого умысла, прошу о разговоре.

Русалки переглянулись и обменялись взглядами.

Первая русалка, та, что заговорила со мной, снова поднялась из воды. Теперь она была ближе, в полутора метрах от берега. Я видел, как капли стекали по её плечам и шее, как поблёскивали чешуйки на коже.

— Кромешник хочет чешую, — произнесла она.

— Хочу, — подтвердил я.

— Тогда войди в воду, — произнесла русалкя, и её улыбка стала шире.

— Нет, — ответил без паузы.

Улыбка дрогнула, вертикальные зрачки сузились.

— Нет-т-т?

— Нет, в воду я не войду. Буду вести переговоры только отсюда, с берега.

По поверхности воды пробежала дрожь, словно я сказал что-то оскорбительное. Несколько русалок опустились чуть глубже, только глаза остались торчать над водой. Одна, та, что с рыжими волосами, негромко зашипела, обнажив зубы.

Первая же не изменилась в лице, только наклонила голову чуть ниже, и мне показалось, что в её взгляде промелькнуло уважение, а может, разочарование. С русалками поди разбери.

— У-у-мный, — протянула она, — Но, если не войдёшь в воду, как заберёшь чешую? Она в воде, мы в воде-е-е и на сушу не выходим.

С этим я мог бы поспорить, но не стал.

— Я могу подойти ближе, — предложил осторожно, — К самой кромке, но ноги останутся на берегу.

Русалки снова обменялись взглядами. Рыжая перестала шипеть, но смотрела на меня по-прежнему недружелюбно.

— Хорошо, — усмехнулась первая, — Но прежде назови плату. Что дашь за нашу чешую-ю-ю?

Вот он, ключевой момент. Я подготовился к этому вопросу, но всё равно почувствовал, как сжалось что-то внутри. Бабка писала, что русалки могут попросить что угодно: от пряди волос до первого крика новорождённого, от ночи любви до десяти лет жизни. Их запросы были непредсказуемы, иррациональны и часто казались бредовыми, но всегда имели глубокий смысл для самих русалок.

— Я могу предложить песню, — начал я.

Все русалки вытянулись из воды чуть повыше. Интерес вспыхнул в дюжине глаз одновременно.

— Песню? — протянула первая, — Какую?

— Ту, которую мне пела мама в детстве, колыбельная. Она очень старая, может быть древнее вашей реки, а ещё она поётся на языке, который я сам не до конца понимаю, но помню наизусть, каждое слово.

Да, мама у меня была не простая, хоть и не получила дар, но невеждой не являлась. Она очень много знала и в своей ненавязчивой манере пыталась меня хоть чему-то научить, словно чувствовала, что потом будет поздно.

Забавно, что я решил обменять чешую на песню, ведь именно песня всегда являлась главным оружием русалок, а ещё гипноз, кстати, они пытались его применить на мне, но безуспешно. Каждый раз, когда русалки пытались завладеть моим сознанием, татуировки на теле вспыхивали, сбрасывая начинающее овладевать мной наваждение.

Глава 13

— Песня, — раздалось многоголосое эхо, — Песня Кромешника…

Первая русалка смотрела на меня неотрывно, что-то изменилось в её глазах, вертикальные зрачки расширились до максимума, и я вдруг увидел в них отражение не себя, а чего-то другого, мерцающего, далёкого, похожего на свет костра сквозь толщу воды.

— Спой, — произнесла она, — Мы послушаем, если песня стоит чешуи, мы отдадим.

Я закрыл глаза.

Колыбельная, которую напевала мама, укладывая меня спать. Только сейчас я осознал, что делала она это не просто так. Она хотела, чтобы я запомнил слова песни, чтобы въелись в подкорку мозга, знала, что когда-нибудь, это мне пригодится. Звучание было странным, ни на что не похожим, какой-то древний, забытый язык, состоящий из мягких, перетекающих друг в друга звуков. Тогда я не понимал их значения, а сейчас, странное дело, начинал угадывать. Будто дар Кромешника потихоньку открывал заржавевшие замки в моей памяти.

Набрал воздуха в грудь и тихо, почти шёпотом запел.

Слова лились, как вода, что текла передо мной: плавно, неторопливо, огибая камни и затопленные коряги. Я не знал, правильно ли пою, не фальшивлю ли, но продолжал, отпуская контроль и позволяя мелодии вести себя.

Что-то странное произошло с воздухом. Он стал теплее и плотнее, как будто меня обняли невидимые руки. Туман над водой сгустился, но не как облако, а как ткань, мягкая и серебристая. Русалки одна за другой поднялись выше, обнажив плечи и спины, их глаза закрылись, у всех до одной.

Рыжая, которая минуту назад шипела и скалилась, сейчас покачивалась в воде, как листок, унесённый течением. На её лице было выражение, которое я видел у Варьки, когда та, наконец засыпала после тяжёлого дня. Оно было спокойным и умиротворённым.

Колыбельная длилась, может, минуту, а может, час. Я потерял ощущение времени. Когда последний звук растворился в тумане, открыл глаза и обнаружил, что рассвет уже наступил. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, бросая золотые пятна на поверхность воды.

Первая русалка открыла глаза. Вертикальные зрачки были расширены до предела, и в её взгляде я увидел глубокую, древнюю тоску по чему-то давно утраченному.

— Эта песня, — прошептала она, и голос её дрогнул, — Мы знали её когда-то давно, когда река была шире, а небо ближе.