Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый

внутри ворохнулась совесть: да, я немного обманывал эту раздавленную женщину. Обеспечить её полную безопасность будет чертовски сложно. Как только она откроет рот — да ещё и публично, подтверждая каждое слово из тех скандальных листовок, — она тут же превратится в живую мишень для Буримова. А организовать для одинокой хромой калеки «несчастный случай», когда рядом не окажется охраны, для такого влиятельного ублюдка — плевое дело.

— Собирайся. Будешь жить под моим присмотром, — жестко потребовал я, отсекая все сомнения.

Это был как раз тот случай, когда нищему собраться — только подпоясаться. Два жалких, перевязанных веревками узла с пожитками были собраны практически мгновенно.

Вскоре мы уже вышли из душного, вонючего нутра барака на свежий воздух. И тут я нос к носу столкнулся со своим знакомым.

Нет, это не были те нанятые мужики, которые обеспечивали мою охрану. Передо мной стоял жандарм, который за каким-то лешим приперся в эти трущобы.

— Господин Жаров Илья Александрович, — быстро взяв себя в руки и спрятав удивление, я сухо поздоровался, обозначив приветствие коротким кивком головы. — С чего вдруг вы в этих краях?

— Прохор Паровоз! — жандарм вскинул брови, явно не ожидая встретить меня в таком месте. — А тебе не кажется, что это я должен спрашивать, какого черта ты тут делаешь? И почему, когда я исполняю службу, то и дело, но являешься ты.

Затем его цепкий взгляд скользнул за мое плечо и устремился на Агриппину. Ох, изменился этот жандарм. Уже и не вьюнош с горящими глазами. Увидел, что мир не такой уж и справедливый и что в нем почти что и нет места для романтики?

— Груша, я ведь к тебе пришел! — вырвалось у него.

Он переводил озадаченный взгляд то на сжавшуюся молодую женщину, то на ее скудные пожитки, которые я уже успел передать в руки одному из своих охранников.

— Мне кажется, господин Жаров, что нам следует с вами поговорить наедине, — веско сказал я. Жандарм, нахмурившись, коротко кивнул.

«Прежде чем делить Грушу», — подумал я.

В том, что он пришел именно к этой женщине, и в том, что его скрытые мотивы, скорее всего, во многом совпадали с моими, я уже почти не сомневался. Более того, внутри меня росла холодная радость: кажется, я совершенно случайно нашел себе реального союзника, обладающего властью, в деле борьбы с Буримовым.

Мы отошли чуть в сторону. Я, наверное, выглядел со стороны как затравленный зверь — настороженно и цепко огляделся по сторонам, проверяя периметр.

— Не боишься, что этот негодяй решится на открытые силовые действия против тебя? — Жаров с лету сделал верную догадку, объясняя мою паранойю. А затем прищурился: — Так это твоих рук дело? Эти листовки… ты пустил по городу?

— Не буду скрывать, господин жандарм, это так, — спокойно ответил я. — Нужно же хоть как-то пробовать бороться с откровенным злом. Ну и то, что он уже открыто воюет со мной… Дом мой сожжен, покушение на жизнь уже было.

— И ты не обратился?

Я замолчал на секунду, взвешивая риски. Стоит ли откровенно грубить представителю власти? Но, быстро прикинув расклады, решил, что этим дело не испорчу. Разговор уже перешел в опасную плоскость.

— Разве у вашего ведомства было мало возможностей, чтобы отправить эту скотину на каторгу? И без того, что я начну заявления писать? Что изменится? — с откровенным упреком процедил я. — Кому в этом городе еще непонятно, что это именно он убил своего тестя? И кому непонятно, почему его жена так напугана, что добровольно пошла в монастырь и готова принять постриг? Лишь бы не болтаться под ногами у этого, как вы сами изволили выразиться, отъявленного негодяя!

Было видно, что мои хлесткие слова били не в бровь, а прямо в глаз. По всей видимости, эта неприглядная правда настолько сильно ущемляла чувство офицерского достоинства и честь этого человека, что жандарм сглотнул и тяжело опустил глаза.

— Если бы ты знал, сколько всего мне помешало закончить то расследование… — глухо, сквозь зубы произнес он, признавая свое бессилие перед системой.

Я лишь криво усмехнулся. Разговор складывался удачно. Затем я бросил быстрый взгляд на своих охранников, которые уже начинали явно нервничать от долгой заминки. Но больше всего меня беспокоила Агриппина: она сжимала ребенка и топталась на месте с таким видом, будто прямо сейчас сорвется, развернется и убежит обратно в спасительную темноту барака, передумав ввязываться в эту смертельную игру.

— Сказать, что именно тогда произошло? — я пристально посмотрел в глаза жандарму. — Вам просто не дали его взять. Ударили по рукам. Хотя вы прекрасно вели то расследование, и, скорее всего, делали это честно и непредвзято. И это делает вам огромную честь. Именно поэтому вы сейчас здесь, у этого клоповника. Вы просто не смогли успокоиться. Не захотели отдавать свою офицерскую, дворянскую честь на заклание продажному начальству.

Жаров горько, криво усмехнулся.

— Я так понимаю, что ты, Прохор, решил теперь сам в одиночку бороться против всего зла в этом мире? — с легкой издевкой произнес он. — Не возомнил ли ты себя единственным праведником и спасителем нашего города?

— Он убил моего отца, — мой голос прозвучал глухо, но тяжело, как падающие камни. — Вернее, курок спустил тот сбежавший ублюдок, которого до сих пор никто даже не думает искать — Эраст Никитич. Но всё это дерьмо началось именно с Буримова. Если даже не с самого Мальцева.

Глаза жандарма резко расширились. Услышав последнюю фамилию, он даже непроизвольно отшатнулся на полшага.

— Но ты уж огульно всех в злодействах не обвиняй… — забормотал он.

Даже этот человек, казавшийся мне еще минуту назад примером честности и несгибаемой принципиальности, откровенно спасовал перед мрачной тенью всесильного Мальцева. Он заметно замялся, вмиг растеряв весь свой обличительный пыл.

Я решил ударить с другой стороны.

— Вас еще не уволили с жандармской службы? — прямо, в лоб спросил я.

Эта резкая смена темы заставила Жарова вздрогнуть.

— Ты предлагаешь мне использовать мое служебное положение? — прищурился он. Смекнул сразу. Этот молодой жандарм был далеко не дурак. Тот самый офицер, который когда-то так увлеченно слушал мои рассуждения про новаторство в сфере криминалистики.

Но сейчас, под светом тусклой уличной луны, передо мной стоял уже несколько иной человек. Словно бы разом постаревший, надломленный. В его глазах больше не было того живого задора