Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый

— Да, — жестко кивнул я. — Мы можем вместе наказать его. Завтра мы с ней придем к вам в управление, и вы официально примете от неё заявление об изнасиловании и жестоком избиении. А следом — примете свидетельские показания одного из бывших людей Буримова. Более того, у меня есть и другие козыри. Например, показания соседки по той квартире, которую Буримов снимал для этой женщины, когда пользовался ею как вещью. Соседки, которая оказывала ей первую помощь, буквально вытаскивая с того света избитую, искалеченную женщину… которая к тому моменту, на минуточку, была уже на пятом месяце беременности.

Я видел, как сжимаются желваки на скулах Жарова. История вырисовывалась невероятно грязная, корявая и страшная. А наше время и люди вокруг — всё ещё в достаточной степени набожные, хотя бы внешне пытающиеся соблюдать строгие моральные устои. За такие вещи общество сжирает с потрохами. Для Буримова это будет конец. Ему не простят даже самих фактов этих обвинений, подкрепленных живыми свидетелями.

— От него в ужасе открестятся его же партнеры, — продолжал давить я. — Он никогда уже не сможет быть сильным и влиятельным. У него мгновенно начнутся фатальные проблемы с финансами и коммерцией. И вот тогда его начнут с аппетитом харчить свои же собратья-купцы. Так что нечего бояться. Нужно бить по этому супостату наотмашь, как на войне, не жалея врага!

С этими словами я в сердцах с силой ударил кулаком в свою раскрытую ладонь. Звук хлестко разнесся в ночной тишине.

Повисла тяжелая, продолжительная пауза. Жаров напряженно думал, взвешивая на невидимых весах свою карьеру, жизнь и остатки совести.

Глава 11

Калуга.

30 мая 1887 года.

Спустя непродолжительное время мы уже были в том доме, который мне удалось снять исключительно благодаря протекции и поддержке Николая Ивановича Шадловского. Поначалу он из благих побуждений и вовсе предлагал мне некоторое время пожить у него — если не в самом господском доме, то хотя бы в просторной пристройке к нему. Но я вежливо, но непреклонно отказался. Мне нужна была своя территория. Своя крепость для той войны, что только начиналась.

Привлекать к своим делам начальника завода я посчитал крайне нежелательным. Он был нужен мне совершенно для иного — как опора в легальном мире, — и втягивать его в откровенный криминал или заставлять обеспечивать мою собственную безопасность было бы огромной ошибкой. Ценить нужно то, что есть и тех, кто есть.

Готовить еду в моем новом холостяцком жилище было некому. Зато деньги у меня всё ещё водились, тем более что тот ушлый купчина, с которым мы имели общие дела и через которого сбывали отремонтированные механизмы, стабильно приносил неплохую прибыль.

Более того, он теперь откуда-то сам предоставлял нам часть вещей на починку и чтобы вернуть им жизнь. Вот и выходило, что теперь наша банда, сняв за небольшие деньги подвальное помещение одного из немногочисленных многоэтажных (три) домов, трудились и днем и ночью. Причем это не фигура речи, а реальность.

Ребята сортировали вещи по степени сложности. Часть уже готовили к ремонту, например, натирали до блеска и избавлялись от ржавчины. Ну а другая часть — это то, что они и сами уже научились делать.

— Это наша превеликая тайна! — не уставал я повторять раз за разом. — Зачем кому-то нужно знать, что некоторые вещи так легко чинятся? Зачем нам лишаться приработка?

И когда я это говорил, пацаны начинали глазеть друг на друга, показывая своими грозными взглядами, что готовы растерзать любого, кто раскроет такую вот нашу тайну.

Потому и деньги водились. И я, как был уверен, абсолютно заслуженно брал больше половины себе. Моя идея, мои самые сложные ремонты, мой инструмент… Да все мое. Но и парней же не забывал. Уже чего стоит то, что я организовал обед для всей банды. Ровно в два часа по полудни, парни стекались к мастерской, начинали делиться новостями, кто чего увидел, услышал, проследил…

Так что на столе быстро появились пузатая палка копченой колбасы, свежий хлеб, ломоть сала и жбан холодного кваса. И моя гостья уже не стеснялась выражать эмоции. Голод не тетка.

Надо было видеть, как она ела. Это был первобытный, звериный голод человека, который неделями сидел на пустой воде. Она рвала еду руками, почти не жуя, глотала кусками. И в какой-то момент, обезумев от сытости, стала лихорадочно пихать куски жесткой, пряной копчености прямо в рот своему маленькому сыну.

— Стой! Не смей таким тяжелым ребенка кормить! Угробишь же! — резко воскликнул я, перехватывая её дрожащую руку.

Я стремительно вышел в темный коридор. Там на табурете дежурил семнадцатилетний парень — сидел он тут скорее в качестве живой сигнализации и для быстрой связи с Игнатом и Степаном, чем как реальный боец.

— Митроха! — негромко позвал я. — Возьми полтину. Живо беги, принеси крынку хорошего молока. Лучше козьего. Творогу там возьми, сыру…

Вот чем хорош Митрофан, что понятлив, не нужно объяснять долго и морудно простые вещи. Ну и тем, что бегает отлично. Была бы в Калуге секция легкой атлетики, то отдал бы его, пусть бы и самому пришлось платить за парня. Но стране сделал бы хорошо. При должном труде и тренировках он смог бы стать да хоть бы и олимпийским чемпионом. Вот только ни секции, ни олимпийских игр, не было.

Уже очень скоро ребенка нормально накормили. Я на скорую руку сделал на кухне что-то вроде теплой хлебной похлебки, накрошив щедрый мякиш свежего пшеничного хлеба прямо в подогретое в печи молоко.

Двухлетний малыш ел так жадно, давясь и всхлипывая, словно в его крошечной жизни не было маковой росинки как минимум несколько дней. Глядя на то, как он вцеплялся ручонками в миску, я с леденящим ужасом подумал, что, скорее всего, так оно и было на самом деле. Они банально умирали от голода в том бараке.

— Всё, отбой. Спать! Располагайтесь на этой кровати, а я пойду в другую комнату, — скомандовал я, когда за окном начали сгущаться густые сумерки.

Вся эта суета с переездом получилась у меня только после заводской смены. Благо, теперь она стала короче обычного, и я мог рассчитывать на то, что у меня останутся силы и время заниматься другими делами, а не только до глубокой ночи корпеть над сложными чертежами