Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый

Я лишь бросил на нее сверху вниз злой, свинцовый взгляд. Никакой жалости. Нельзя. Сейчас никак нельзя давать слабину. Если она перестанет меня бояться — а я, судя по всему, наглухо задавил ее своей безжалостностью и ледяной решимостью, — она пойдет на попятную. Откажется от всех жутких слов, от всех показаний, которые я уже успел перенести на бумагу.

И тогда мне останется только одно: достать из тайника револьвер, доставшийся мне от Немого, встать у дома Буримова и просто дождаться, когда этот ублюдок выйдет на крыльцо, чтобы нажать на спусковой крючок…

Дверь скрипнула. Жаров переступил порог, на ходу стягивая с рук кожаные перчатки. Он выглядел собранным, но в его глазах читалась какая-то скрытая нервозность — что-то изнутри глодало следователя.

— Ну что, она готова? — отрывисто спросил он.

— Тут главное, господин Жаров, чтобы вы были полностью готовы, — чеканя каждый слог, ответил я. — Думаю, что прямо сейчас, когда вы услышите окончание этого допроса, вы поймете одно: либо вы станете человеком без чести, и тогда само звание дворянина для вас пустой звук… либо вы поступите так, как велит вам не только ваша служба, но и совесть.

Следователь резко встрепенулся. Его лицо пошло красными пятнами, он уже открыл рот, чтобы осадить меня за такую неслыханную дерзость, а может, и вызвать на дуэль. Но тут его взгляд упал вниз. Он увидел женщину. Растрепанную, растоптанную, залитую слезами, стоящую на коленях в скудном утреннем свете.

Гнев Жарова угас, не успев вспыхнуть. А я неумолимо вернулся на табурет, придвинул к себе лист бумаги и взял перо.

— Итак… Какие предметы, еще раз напомните, он заставлял вас… — мой голос звучал ровно, как ход часового механизма.

Уже через пять минут Жарова было не узнать. Он застыл, превратившись в соляной столб. Следователь побледнел так, словно из него выкачали всю кровь. Лишь тяжелое, хриплое дыхание выдавало в нем живого человека. Всё остальное в его напряженной позе кричало о том, что он готов перестать быть служителем закона и стать машиной для убийства.

Его правая рука, словно живя своей собственной, отдельной жизнью, судорожно тянулась к кобуре револьвера на поясе. Жаров неимоверным усилием воли, раз за разом, неумело одергивал ее, пытаясь сохранить контроль, но костяшки его пальцев уже побелели от ярости.

Мы перенесли допрос во двор. Сюда сносились все бумаги и сортировались, формируя дело Буримова. Но пока я допрашивал главную свидетельницу, одну из главных. Жаров нервничал, пробовал одергивать меня.

Возможно, между нами вот-вот должно было произойти нечто такое, о чем мы оба впоследствии бы пожалели. Он накинулся бы с кулаками, а я не стоял бы, как баран на заклании и ответил. Но тут, ведомый смутным инстинктивным порывом, я резко обернулся. За моей спиной стояла та женщина, которая — теперь я был в этом абсолютно уверен — мотивировала меня на поступки куда сильнее, чем чувство долга или что-либо иное.

Брови Элеоноры были сурово сдвинуты. В затянутых в перчатки руках она сжимала кожаный блокнот, к которому, казалось, намертво прилип карандаш.

— Господа, — сухо поздоровалась она, обозначив сдержанный книксен.

— Честь имею! — мгновенно подобрался Жаров.

Он щелкнул каблуками с такой бравой выправкой и так резко вскинул подбородок, вытянувшись во фрунт, что у меня самого едва не закружилась голова. А секундой позже она закружилась уже от едкой, удушливой ревности.

Жаров был холост и сейчас поедал Элеонору таким откровенным взглядом, что мне вдруг стало совершенно безразлично, что он мой ценный союзник. Захотелось просто съездить ему по физиономии. Пришлось стиснуть зубы, напоминая себе: сначала нужно довести дело с мерзавцем Буримовым до конца, а не устраивать ссору на пустом месте. Хотя Элла пустым местом точно не была.

— Я договорилась. Статья, вторая, обличительная, выйдет, причем в московской газете! — победно вскинув подбородок, провозгласила Элеонора Рудольфовна.

Укол уязвленного самолюбия оказался болезненным. Жаль, что не я принес эту весть, не я смог выбить для нее эту публикацию. С силой тряхнув головой, я постарался выкинуть из мыслей всю эту сентиментальную шелуху и сконцентрироваться исключительно на деле.

Элеонора решительно шагнула в дом, осматривая углы с таким хозяйским прищуром, словно собиралась здесь поселиться. Эта нелепая мысль снова сбила мой настрой, и мне опять пришлось загонять иррациональные порывы глубоко внутрь, возвращаясь к безэмоциональному, холодному подходу ко всему происходящему.

Интервью с Агриппиной у Эллы шло явно тяжело. Моя женщина, а я надеюсь, что ничего особо не изменилось и это так, то и дело прерывала скрип своего карандаша, оборачивалась ко мне и требовательно спрашивала, не выдумывает ли девка все эти ужасы. Безусловно, подобное недоверие глубоко оскорбляло и без того раздавленную Агриппину.

Но я понимал мотивы Элеоноры: в идеалистическом мире эмансипированной барышни те зверства, что творил Буримов, казались просто немыслимыми. Свидетельства Агриппины и других собранных мной жертв звучали настолько кощунственно, что картина мира Элеоноры Рудольфовны рушилась прямо на глазах. С каждой исписанной страницей она становилась все смурнее, а ее взгляд, направленный в мою сторону, терял былую теплоту, сменяясь глухим отчуждением.

— Позволите взглянуть? Первая статья готова? Могу ее прочесть до выхода тиража? — нарушил я тягостную паузу.

Она подняла на меня глаза, полные ледяного укора. Посмотрела так, словно я был врагом народа. Будто это я, а не Буримов, совершал те подлости, которые в ее сознании теперь выглядели как преступления, достойные лишь чертей в аду. Странное, гадкое было ощущение: мне приходилось отдуваться за пороки изверга лишь на том основании, что мы с ним принадлежим к одному мужскому полу.

— Как и договаривались, сегодня выйдет передовица в «Калужских ведомостях», — сухо пробурчала она, захлопнув блокнот.

Там, в местной газете, текст пустили без имен. Осторожно, но жестко. Однако в статье прямо утверждалось, что в губернии завелся некий господин, который — подобно лондонскому Джеку Потрошителю — безнаказанно губит слабых, малоимущих женщин, рискнувших поверить хоть в какое-то улучшение своей жизни. И это был только первый залп.

За то, чтобы пустить в печать даже эту, достаточно осторожную и обобщенную статью без упоминания конкретных фамилий, редактору пришлось отвалить целых сто рублей. Огромные по нынешним меркам деньги. И я не мог с чистой совестью сказать, что рад тому факту, что эти хрустящие ассигнации ушли не из моего кармана. Всю сумму, не дрогнув, внесла Элеонора Рудольфовна.