Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый

Я уже расстилал постель, чувствуя, как свинцовая тяжесть наваливается на плечи в предвкушении долгожданного сна, как дверь тихо скрипнула. В комнату неслышно, словно тень, вошла Агриппина в ночной рубашке.

Молодая женщина — а по мне, так и вовсе еще сущая девочка — посмотрела на меня блестящими, заплаканными глазами. В её взгляде читалась жуткая смесь обреченности, животного страха и покорности. Не говоря ни слова, она вдруг медленно стянула с плеч ночнушку, позволив ей упасть к ногам.

Несмотря на то, что она страшно хромала на одну ногу, а её еще девичье лицо уже прорезали первые, глубокие морщины горя, в тусклом свете лампы тело молодой женщины казалось удивительно свежим, упругим и притягивающим. Я сглотнул слюну. В моем мужском теле начали происходить соответствующие случаю реакции.

И я уже совсем иными глазами смотрел на нее. Если эту измученную девчонку нормально отмыть, приодеть, дать хотя бы пару месяцев сытой, спокойной жизни, она расцветет и будет сущей красавицей. А если, даст Бог, еще и получится найти врачей и сделать операцию на изувеченной ноге…

Я, сам того не желая, на мгновение замер, невольно залюбовавшись её обнаженным силуэтом в полумраке. Она неправильно расценила мое мужское замешательство. Решив, что это молчаливый приказ, она сделала неловкий шаг, хромая и боясь каждого своего движения, подошла еще ближе, предлагая себя в качестве платы за спасение.

— Нет! — мой голос хлестнул по тишине, я чуть ли не прокричал это, резко отворачиваясь.

Внутри всё сжалось от омерзения к самой ситуации. Я посчитал для себя крайне низким, подлым делом пользоваться моментом и принимать такую вот вынужденную «благодарность» от сломленной, зависящей от меня женщины.

— Быстро надень ночнушку и возвращайся к ребенку. Я не герой твоего романа, Агриппина. А завтра у нас крайне тяжелый день, нужно выспаться, — вступая в противоречие с самим же собой, говорил я.

Мой голос прозвучал сухо, почти безжалостно. Я нагнулся, подхватил с неровно обструганных досок пола застиранную, потертую, многократно штопаную-перештопанную ночную рубаху и втиснул ее в руки стоящей в полном оцепенении обнаженной женщине.

Бледная кожа Агриппины казалась почти прозрачной в скудном, мерцающем свете. Я почти вытолкал ее за дверь. Она не сопротивлялась и не произнесла ни звука, словно покорная тень, скользнув за порог.

Щелкнул деревянный засов. Я прислонился спиной к тяжелой двери, прислушиваясь к своим ощущениям, к гулкому стуку собственного сердца. Всё правильно сделал.

— А теперь спать, — сказал я сам себе, принявшись раздеваться.

Но уснуть я не мог. И даже до конца не понимал почему.

Я окинул взглядом свою комнату. Аскетичная, до боли пустая обстановка: сколоченный из грубых досок топчан, заменяющий кровать, шаткий табурет да вбитый в стену гвоздь для одежды. Никаких излишеств. Хотя сам дом был добротным, тут моей семье жить самое то. Пока я не стану еще более значимым человеком, чем сейчас. А мебель… так докупим. А нет, могу попробовать сделать металлические кровати и на заводе. Думаю в такой мелочи начальник завода мне не откажет.

В углу, на крошечном выступе печи, чадила лучина. Она истекала едким дымком, отбрасывая на бревенчатые стены дерганые, нервные тени. В сундуке лежало несколько настоящих восковых свечей, но дело это было немыслимо дорогое, и жечь их ради бессонницы казалось непозволительной роскошью. Вот читал бы, или работал бы с бумагами — иное дело. Тут здоровые глаза важнее, чем даже деньги, уплоченые за свечи. А так…

Я подошел к топчану, но садиться не стал. Почему меня так трясет? Может потому, что я был в шаге от того, чтобы совершить ошибку. Огромную ошибку. Дело даже не в морали, а в том, что я питаю глубокие, настоящие чувства к совершенно другой женщине. И она отвечает мне взаимностью. Этот факт делал бы мою связь с Агриппиной не просто интрижкой, а настоящим предательством той, что мне доверилась. Намного ли я тогда отличался от Буримова, которого всей душой осуждаю?

Но стоило мне глубже копнуть мотивы самой Агриппины, как к горлу подступила тошнота. Мне стало физически гадко. Ведь она пришла ко мне в темноте, скинув эту свою латаную рубаху, вовсе не потому, что я такой уж привлекательный мужчина. Не потому, что я очаровал ее своей харизмой, умом, нежностью или обходительностью. Нет. Она готова была отдаться мне, раздвинуть ноги на этом жестком топчане только по одной причине: я дал ей кров и кусок хлеба. Это была плата. Животная, отчаянная сделка ради выживания.

И когда пришло это кристально ясное понимание ситуации, я мысленно похвалил себя за то, что не поддался низменным инстинктам.

Но сон всё равно не шел. Я вообще никогда не верил в мистику, в предчувствия, в то, что человек способен как-то считывать линии вероятностей своего будущего. Это казалось мне бредом. Хотя, признаться честно, учитывая сам факт того, что я оказался в этом времени и всё еще жив — мое материалистическое мировоззрение уже трещало по швам.

Воздух в тесной комнате словно сгустился. Стал тяжелым, давящим. В какой-то момент затылок заломило от четкого предчувствия: сейчас в дверь постучат. И на пороге покажется беда. Причем, скорее всего, она придет не одна. Ну или не беда, а новые проблемы.

Эта ночь больше не принадлежала отдыху. А ведь завтра я планировал начать открытую войну. Я должен был активно действовать против Буримова, поднимать все возможные и даже невозможные рычаги воздействия на местное общество, давить на власть, плести интриги… Да какой, к черту, тут уже сон!

Стук в дверь раздался именно в тот момент, когда я, сидя на краю топчана, торопливо втягивал ноги в сапоги, предполагая, что раз уж не сплю, можно и немного поработать. Чертеж усовершенствованной паровой машины еще не был готов. А мне просто необходимо подкидывать дров в топку своих отношений с начальником завода, оставаться не просто полезным, а незаменимым. Чтобы и вот так, как сегодня, у меня был, по сути, свободный график посещения завода.

Мотнул головой. Все же показался стук? Нет. Он повторился, но уже более настойчиво.

Я рванул засов. На пороге, тяжело дыша, стояли Митрофан и Игнат. И ведь не сказать, что парни из моей банды были какими-то полуночниками, привыкшими решать дела исключительно под покровом темноты. Наоборот, как и все нормальные люди, промышляющие тяжелым ремеслом, они любили поспать перед рассветом. Их появление в такой час было воем сирены.

Ситуация была не просто неординарной — она была критической, и нутром