Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый

Я предпочел оставить ее наедине с этим маленьким триумфом, тем более что в дом бесшумно шагнул Игнат. Коротким, многозначительным кивком он дал понять: прибыл еще один человек. Тот самый, чей визит был жизненно важен для того, чтобы наконец отсечь голову неуязвимому Буримову.

Я вышел в небольшой садик, буквально из пяти яблонь, вдохнул прохладный утренний воздух и вперил взгляд в дальний угол огорода. Там раскинула ветви старая, необхватная береза, окруженная густым кустарником. Идеальное укрытие для того, чтобы незамеченным подобраться к самому дому. И столь же идеальная точка для наблюдения, позволяющая контролировать все подступы и не подпускать чужаков.

Именно из этой густой тени вынырнул Немой. Он показался всего на секунду — словно утопленник, беззвучно всплывший на поверхность темной воды, чтобы сделать судорожный глоток воздуха, — и тут же шагнул обратно во мрак.

Вернувшись к дому, я подошел к Жарову. Жандармский офицер с пугающей дотошностью продолжал сверять показания, которые я ранее вытянул из Агриппины. То ли он принципиально мне не доверял, то ли такова была его въедливая натура, но он монотонно зачитывал фразу за фразой. И лишь когда измученная девушка покорно кивала, подтверждая, что всё было именно так, Жаров педантично переходил к следующей строке. Но как он изящно обходил интимные подробности, с какой грацией. Но ведь как жопу не назовешь, она фиалкой не станет.

— Пришел тот свидетель, о котором я говорил вам, господин жандарм, — негромко произнес я, обрывая его допрос.

Жаров отреагировал мгновенно, как спущенная пружина. Он резко подобрался, плечи напряглись, а правая рука привычным, отработанным до автоматизма движением скользнула к кобуре револьвера.

— Я надеюсь, вы помните о данном мне слове чести? — мой голос зазвучал жестче. — Вы обещали, что с этим человеком ничего не случится. Что вы сделаете всё в ваших силах, чтобы вытащить его из той грязи, которая вот-вот польется бурным потоком. Вы помните уговор?

Наши взгляды сцепились намертво, словно клинки. В глазах Жарова читалась та самая непреклонная, холодная порода служивых людей, которых в моем будущем назовут емким словом «менты». Человек, высеченный из инструкций и параграфов. Любые уступки, диктуемые элементарной человеческой совестью, были для него априори неприемлемы, если они шли вразрез с буквой закона.

— Господин Жаров, неужели мне нужно заново объяснять, что такого колосса нам не свалить, если в деле не будет железных показаний от людей из его ближнего круга? — с нажимом продолжил я. — Немой рискует собственной головой. На него можно повесить столько преступлений — и, признаем честно, он действительно их совершал, — что этому человеку впору бежать от нас без оглядки. Но он хочет начать новую жизнь. И я намерен дать ему этот шанс.

Воздух в комнате ощутимо сгустился. Меня злила сама мысль, что мы уже обо всем договорились, ударили по рукам, а теперь этот жандарм хочет переиграть партию. Внутри зрела холодная решимость: если Жаров сейчас хоть на шаг вильнет в сторону от наших договоренностей, я лично выкраду Немого. Пущу пулю в потолок, если придется, выведу его тайными тропами и отпущу на свободу, но свое слово сдержу во что бы то ни стало.

Я разорвал зрительный контакт с офицером, повернулся к приоткрытой двери и крикнул, махнув рукой в приглашающем жесте:

— Немой! Иди сюда!

Когда на пороге возник человек явно бандитского вида, да еще и раза в полтора превосходящий жандарма в ширине плеч, Жаров непроизвольно отшатнулся. Впрочем, офицерская гордость взяла свое: он тут же реабилитировался, сделал два коротких, жестких шага навстречу и высоко вздернул подбородок, словно принимая незримый вызов.

Они уставились друг на друга так, будто всю сознательную жизнь только и делали, что враждовали, мечтая перегрызть противнику глотку. Немой с чувством откровенного, дворового превосходства кривил губы в снисходительной ухмылке, и жандарму эта воровская наглость явно вставала поперек горла.

— А этот не подведет? — процедил Жаров сквозь зубы, не отрывая колючего взгляда от Немого и обращаясь ко мне. — Стоит ли его воровское слово той бумаги, которую ты извел, записывая показания?

— Не подведет, — твердо ответил я. — Если каждый из нас хладнокровно сделает ту часть работы, которую должен, то всё получится. И свою часть я почти закончил, — добавил я, указав на внушительный ворох бумаг.

Для удобства делопроизводства мы вытащили массивный стол прямо во двор. Жандарм пришел далеко не с пустыми руками, и сейчас мы в четыре руки формировали папки, сортируя материал. Мы шли от самых «горячих» кровавых дел к более «холодным», давним эпизодам, но их было столько, что от одного вида этого пухнущего на глазах уголовного монстра брала оторопь.

Скрипнула дверь, и на крыльцо вышла Элеонора. Она только что закончила тяжелейший разговор с Агриппиной. Лицо девушки побледнело, а глаза покраснели от пролитых слез.

— Боже мой… И это всё бумаги? Это всё на него? — сдавленно спросила она, окинув взглядом заваленный делами стол. И вдруг добавила совершенно неженским, глухим тоном: — Пристрелить его нужно. Просто как бешеную собаку.

Я инстинктивно шагнул к ней, желая приобнять за вздрагивающие плечи, дать хоть какую-то опору. Но Элеонора мгновенно сверкнула глазами и одними лишь зрачками жестко указала на присутствие офицера. Мол, мы не одни, и подобное поведение при Жарове категорически недопустимо. Я лишь горько усмехнулся. Внутри всё кипело — желание взять ее за руку, крепко притянуть к себе и поцеловать никуда не делось. Меня отчаянно раздражала эта тайная игра, ситуация, при которой только она и я знаем, что между нами вообще что-то существует.

— Где свидетельства о преступной деятельности Буримова в отношении Главных паровозных мастерских? — деловито прервал мои мысли Жаров, перекладывая картонные обложки.

Я молча прошел обратно в дом, запустил руку в один из своих оборудованных тайников за половицей и выудил оттуда увесистую папку. Там лежали расписки, показания и даже якобы дословно записанный разговор самого Буримова. Конечно, я не питал иллюзий: львиную долю этих бумажных доказательств любой матерый, пронырливый адвокат мог бы легко растолочь в ступе и развеять по залу суда, топчась на нашем самолюбии.

Именно поэтому нашими важнейшими козырями были живые люди. Посадить Буримова только за экономические махинации было бы чертовски сложно (хотя я копал и в эту сторону). Местное коммерческое сообщество жило по волчьим