Невероятные похождения Лассе-Майи, рассказанные им самим - Ларс Мулин

– Мадам, извольте взглянуть, перед вами знаменитый Лассе-Майя, – с этими словами она показала на меня. – Эта мамзель способна на самые отчаянные подвиги!

Хозяйка на мгновение потеряла дар речи, она даже не сразу уразумела, что перед ней мужчина. По окончании ужина я разделил между тремя достойными дамами сотню риксдалеров. Они поблагодарили меня и высказали пожелание никогда не расставаться с таким добрым рождественским гномом.

После обеда подруги пошли дальше выполнять свой урок, а хозяйка угостила меня кофеем, потом вином, и так, одно за другим, мы и сблизились. Я полностью вошел к ней в доверие.

Утром, после того как Лисетт с подругой ушли отрабатывать повинность, мне в постель был подан кофей с вином. Пришла хозяйка и составила мне компанию. Потом я встал, оделся и отправился в город.

Когда я пришел на биржу, то увидел там помещика, чей дом я давеча обокрал. Он кому-то объяснял, что Лассе-Майя был тут ни при чем, тот украл бы еще и золотые карманные часы, а также кошелек с золотыми и серебряными монетами, что лежал в комоде вместе с пачками ассигнаций. Потом он добавил, что встреться он сейчас с тем, кто так дерзко обворовал его дом, но в то же время так великодушно оставил ему золотые часы, он бы дал ему еще двадцать риксдалеров в придачу. Конечно, я не пропустил мимо ушей этого посула, но счел несвоевременным истребовать обещанное тотчас. Поздно вечером я вернулся на свою новую квартиру, но попасть в нашу комнату не смог. Я попросил у хозяйки ключ, но она ответила, что Лисетт еще раньше унесла его с собой.

Я решил, что мои подруги проводят время в городе, а потому остался в опочивальне у хозяйки до следующего утра. За это время ни одна из подружек не объявилась, и хозяйка вынуждена была послать за кузнецом, чтобы он отпер замок нашей комнаты отмычкой. Когда мы попали внутрь, оказалось, что исчезли все мои деньги и одёжа. Так вот чем объяснялась скромность моих компаньонок, которые не пожелали попадаться нам на глаза, а предпочли тихонько ретироваться. Они были столь любезны, что избавили меня от бремени двухсот пятидесяти риксдалеров, всех моих туалетов, золотой шейной цепочки и двух пар золотых серег. Все, что у меня осталось, это одежда, бывшая на мне, да пятьдесят риксдалеров в моем ридикюле. Хозяйка настаивала на том, чтобы я оставался у нее, и я принял ее приглашение.

На другое утро, когда хозяйка готовила кофей, с улицы раздался громкий стук в дверь. Она открыла, в дом вошли двое полицейских. Их прислал городской подрядчик узнать, почему две женщины, что здесь живут, уже второй день не являются на работу. Хозяйка ответила, что их и дома нет второй день, и она не представляет себе, где они сейчас могут быть. Хозяйке велели прийти в полицейский участок в десять часов. Все это время я лежал в постели ни жив ни мертв от страха, поскольку одного из полицейских я помнил еще по прошлому аресту; к счастью, на кровать полицейские даже не взглянули. Можно только представить себе, как пылали мои уши.

Лишь только полицейские ушли, я выскочил из постели, побрился и постарался, насколько мог, привести себя в порядок. Задерживаться на этой квартире было бы неосмотрительно, однако, прощаясь с моей верной хозяйкой, я пообещал навестить ее ночью. Я отправился в Карлберг; там в саду за мной увязалась ватага воинственных отроков, они называли себя кадетами[15]; пришлось преподать им урок. Посрамленные, они поняли, что обходиться с женщинами неуважительно себе дороже. Во второй половине дня я пришел в Хагалунд, там я напросился в попутчики к крестьянину, ехавшему в Стокгольм, он согласился – за это в Ерве я его так щедро угостил, что он едва на ногах держался. Однако во хмелю проявилась его строптивая натура.

День уже клонился к вечеру, когда я попытался завладеть его кошельком; этот злосчастный кошелек был почти у меня в руках, как вдруг его хозяин залепил мне такую оплеуху, что я чуть не скатился с повозки. Присущее мне здравомыслие подсказало, что лучше всего немедленно ретироваться в лес, и, таким образом, на этот раз крестьянин сохранил при себе кошелек, а я – свободу. Правда, он так неделикатно обошелся с моей шляпой, что ее оставалось только выбросить. Я не отказался от своего намерения попасть в Стокгольм, а оказавшись там, раздобыл себе новую шляпу. Поскольку мой гардероб опять пришел в негодность, я стал серьезно раздумывать над новыми тактическими приемами, чтобы удерживать рыбку на крючке. Мне пришло в голову пойти к аптекарю и купить опиуму, но он отказался его продавать без рецепта врача. Я вышел на улицу и спросил прохожего, где практикует ближайший врач. Прохожий указал на кабинет врача-немца.

– Vat schall man doch mit opium?[16] – спросил немец.

– Мой муж, управляющий имением в четырех милях отсюда, сломал ногу. Сейчас на ногу наложили лубки, но ему требуется снотворное снадобье, – ответил я.

После того как я поощрил доктора двумя риксдалерами, он немедленно уселся писать и подал мне рецепт, наказав принимать не более тридцати капель зараз. Поблагодарив его, я вернулся к аптекарю и получил от него склянку, в которой на самом дне плескалась жидкость, и стоила она тоже два риксдалера. Кроме того, я купил четверть бутылки очищенной водки и вылил туда сонное снадобье. Вооруженный таким сокрушительным зельем, я отправился на постоялый двор для крестьян в южной части города. Там сидел крестьянин, перед ним горкой лежали деньги, он их пересчитывал, а пересчитав, уложил в шкатулку. Я спросил его, откуда он, оказалось, из-под Нючёпинга. На мою просьбу захватить меня с собой в названный им город он ответил согласием. Я дал ему риксдалер задатка и договорился встретиться с ним в Лильехольмене. Когда я приехал туда, крестьянин уже меня ждал, я сел к нему в повозку, и мы тронулись.

Проехали мы немного, и я предложил ему хлебнуть из моей фляжки, но он гордо ответил, что водки ни разу не пробовал и пробовать не собирается. Тогда мы зашли в трактир «У столяра», купили бутылку вина, но плеснуть ему в вино микстуры моего приготовления не удалось. В Телье мы остановились заночевать на постоялом дворе, там он принял от меня угощение в виде подсахаренного пива, но добавить туда водки наотрез отказался, потому что даже от запаха водки его воротит. Таким образом, мой опиум превратился в мертвый капитал. Тем временем шкатулка с