Невероятные похождения Лассе-Майи, рассказанные им самим - Ларс Мулин

деньгами все больше будоражила мое воображение, но ключ от нее на кожаном ремешке находился в кармане штанов моего возницы. Мне постелили на диване, нескольким мимоезжим крестьянам положили на пол сенные тюфяки. Я внимательно следил, куда мой крестьянин пристроит шкатулку. Когда все уснули, я неслышно подкрался к нему, срезал ремень, на котором держался ключ, неслышно открыл шкатулку и выгреб из нее все содержимое. После я вышел во двор, но за ворота выйти не смог – они были заперты. Я забрался на крышу, с нее на сарай, внизу земля была покрыта посадками табака. Я прыгнул, да так неудачно, что бутылка с опиумной смесью разбилась; выходило, я издержал пять риксдалеров впустую.

Однако убыток мой был восполнен с лихвой. Перемахнув через забор, я очутился на улице и пулей помчался в сторону Стокгольма. На склоне Гласбергабаккен я нагнал крестьянскую повозку, хозяин спал сидя, добудиться его я не смог. Он, видимо, перебрал таких крепких капель, что забылся мертвецким сном. Я обследовал содержимое его карманов: кошелек и серебряные часы тянули на приличную сумму. Потом я бережно вынес его из повозки и уложил в канаву. Бочонок с сельдью, сопровождавший хозяина, я поставил рядом с бесчувственным телом. Вернувшись к повозке, я взял в руки вожжи и укатил прочь. Лошадь оказалась добрая, поэтому на рассвете я уже был в полумиле от Стокгольма. Здесь я бросил лошадь и дальше пошел пешком.

Теперь можно было и деньги посчитать. От того крестьянина, что вез меня до Нючёпинга, досталось сто шестьдесят риксдалеров, а от пьяного – всего тринадцать, но зато очень хорошие часы. Отсюда я поехал к своей любезной хозяйке. Однако моя вдовушка, только я вошел, велела живо собирать вещи и идти в другое место, потому что Лисетт арестована и призналась, что деньги и одежда у нее от Лассе-Майи. Полицейские уже приходили и искали меня. Медлить было опасно, я дал хозяйке двадцать риксдалеров за ее спасительное предупреждение и поспешил в город. Я успел как раз вовремя, чтобы увидеть Лисетт, препровождаемую в полицейский участок. На ней было мое платье, и, хотя она поступила со мной не по совести, мне стало ее искренне жаль.

В тот же день я встретил знакомого конвойного по имени Титц, но он позволил мне беспрепятственно пройти мимо. Я купил кое-что необходимое, а потом отправился на север, в Ерву, где все судачили про Лассе-Майю.

– Его уже схватили, он под стражей, – поспешил сообщить я и рассказал, как на моих глазах полицейские вели его в участок, на нем было две пары наручников, а цепь крепко держали четверо. Всех занимало, как Лассе-Майя выглядит. Я отвечал, что выглядит он превосходно, женский наряд ему к лицу, он упитанный малый, цветущий, примерно моего телосложения.

– И смею вас заверить, он не выглядел ни испуганным, ни удрученным! – добавил я.

– Наконец-то можно вздохнуть спокойно, слава богу, вор сидит под замком. Здесь он тоже побывал, хватал все, что плохо лежит, промышлял грабежом, просто спасу от него не было.

А я только и подумал про себя: «Знай вы, кто перед вами сейчас стоит, вы бы рты разинули от удивления». Я был благодарен судьбе за то, что никто из них никогда меня не видел.

Бегство представлялось мне единственным спасением, остатки добра были у меня с собой. Повалил снег, началась вьюга, и неудивительно – близилось Рождество. Я бежал, преодолевая снег и ветер, к кузнецу, который держал трактир; там я нанял комнату на все рождественские дни. В первый день нового года я подался в Энчёпинг, там мне удалось купить немного еды. В Энчёпинге мне показали, где живет кожевник, с которым я был знаком. У того был брат, он работал приказчиком в Стокгольме. Я сначала постарался разведать, приезжал ли брат погостить на Рождество – оказалось, что нет. Войдя в дом кожевника, я со всеми любезно поздоровался и попросил извинения за мой заснеженный вид.

– Не беда, – сказала жена кожевника. – Сделайте одолжение, заходите. Откуда мамзель держит путь? – полюбопытствовала она.

– Из Стокгольма, – ответил я. – Ехала к родным, да по дороге попала в ненастье.

Я назвал кожевника по имени и спросил, его ли это дом.

– Все верно, его, – ответила хозяйка.

Тут вошел сам кожевник, и мамзель передала ему привет от брата из Стокгольма. Хозяин поблагодарил за привет и спросил, знакома ли мамзель с его братом лично.

– Весьма близко, – ответил я. – Он мой жених, просил меня извиниться от его имени за то, что не смог приехать со мной. А в остальном он находится в добром здравии.

– Тем более мы счастливы принимать у себя нашу любезнейшую невестушку! – обрадовался кожевник.

Все складывалось как нельзя лучше! Меня окружили всевозможной заботой. Вечером кожевник с женой собирались на небольшой бал, меня на него тоже торжественно пригласили. Я хотел было отговориться от танцев, дескать, я с дороги, мой гардероб в пути несколько пострадал и я не смогу достойно соответствовать столь блестящему обществу. Этому горю хозяйка обещала помочь. Войдя в отведенную мне комнату, я первым делом побрился. Хозяйка хотела во что бы то ни стало помочь мне переодеться, от чего я, естественно, с благодарностью отказался, сказав, что моя одежда проста и я управлюсь с ней без посторонней помощи. Я обвесил себя всеми украшениями, что у меня оставались, и в шесть часов вечера мы отправились на бал. Там я пил только чай и танцевал до двух часов пополуночи, потом мы вернулись домой. Утром хозяева спали долго, что касается меня, я встал раньше всех и спросил, как они почивали.

– Прекрасно, – ответила хозяйка. – А не подаст ли нам невестушка кофею?

Ее пожелание было тотчас исполнено. Пока я занимался приготовлением кофея, явился полицмейстер с жезлом в руке, его сопровождал помощник. У меня душа ушла в пятки – я сразу подумал, что пришли за мной, и уже вознамерился спасаться бегством. Однако испугался я напрасно, пришли они за кожевником, без которого нельзя было произвести опись имущества. Кожевник оделся и ушел в обществе двух почтенных мужей города.

После их ухода хозяйка и я долго обсуждали мою предстоящую свадьбу. Я выдал себя за дочь пробста из Бергслагена и сообщил, какое за мной дают приданое. Будто бы мой батюшка пробст дал обещание, что свадьба будет сыграна будущим летом в его имении, и выразил надежду, что достойнейшие родственники жениха почтут этот знаменательный день своим присутствием. Хозяйка сказала, что ей надо посоветоваться с мужем. Кожевник вернулся домой к обеду, и, пока мы трапезничали, он сообщил, что ему надо на несколько