Невероятные похождения Лассе-Майи, рассказанные им самим - Ларс Мулин

Глава XXVIII

Благополучное спасение из западни в приходе Ётлунда. – Посещение родных мест. – Судьба Майи. – Сечение розгами незнакомца и ограбление распорядителя казни. – Предательство торпарихи. – Вновь тюрьма и вновь побег

Приближаясь к Арбуге, я испытывал сильнейший страх: мне предстояло пройти через весь город, где меня отлично знали как в женском, так и мужском обличье. Стало быть, проходить через Арбугу надо было ночью. Поскольку я тащил на себе два узла, дозор мог счесть это достаточным основанием, чтобы задержать меня. Тем не менее город я пересек без помех. Следующий день был воскресный, и я мог продолжить свой путь беспрепятственно. Однако после обеда погода испортилась, поднялся ветер, начался такой снегопад, что я ничего не видел перед собой. Оказавшись в приходе Ётлунда, я зашел во двор торпаря и спросил, не найдет ли он мне какого ни на есть возчика, чтобы довез меня до Эребру. Торпарь согласился поспрашивать, не едет ли кто туда. Однако его жена узнала меня, поскольку, по совпадению, находилась в заключении в крепости Эребру одновременно со мной. Жена торпаря величала меня мамзелью и виду не подавала, что узнала, кто я, но в душе замыслила подлое. Она потихоньку шепнула мужу, что я – Лассе-Майя. Муж ушел в деревню и скоро вернулся, сказав, что есть один крестьянин, готовый отвезти мамзель, куда она просит.

Когда мы пришли к возчику, тот сказал, что никуда не поедет до завтрашнего утра, а если ненастье продолжится, он и завтра не погонит лошадей. В это время в дом набилась толпа народу, всем хотелось меня разглядеть. Даже маленькая девочка шепотом спросила:

– Это тот самый Лассе-Майя?

– Да, – ответили ей. – За приставом уже послали.

«Ну вот, – подумал я про себя. – Теперь ты попал в настоящую западню».

В этот вечер в деревне устраивались танцы.

– Что ж, раз уехать не получится, пойду с вами на танцы, – объявил я.

– Правильно, пошли с нами, – обрадовалась молодежь.

На улице была непроглядная темень, здоровый малый предложил мне себя в провожатые и взялся нести мой мешок с едой. Нас сопровождала толпа народу. Когда мы вышли во двор, нам предстояло пройти через темный сарай со сквозным проездом. Мой провожатый сказал, что пойдет вперед и будет показывать мамзель дорогу, куда лучше ступать. Он выпустил мою руку; толпа, следовавшая за нами, заполонила проход. Но я не пошел вместе со всеми, а быстро свернул в сторону, перемахнул через ограду и бросился наутек. Обнаружив, что мамзель пропала, все стали громко ее звать.

– Дьявол, упустили, сбежал ворюга! – выкрикнул кто-то.

Они сбегали за фонарями, но сильные порывы ветра то и дело задували огонь. Мешок с моими съестными запасами пропал, но что такое этот мешок по сравнению со свободой! Я уходил подальше от деревни, ветер свирепствовал, но я все равно старался не сбавлять шага; в конце концов я вышел на главную дорогу. Под утро я постучался в трактир, трактирщик открыл мне и впустил в дом. Он продал мне пшеничного хлеба, я попросил какого-нибудь горячего питья, чтобы согреться. Но он задал мне вопрос, не та ли я мамзель, что накануне вечером была в Ётлунде? Трактирщик посоветовал мне быть осторожней, поскольку меня теперь повсюду ищут.

– У вас нет времени ждать, пока приготовится кофей, – сказал он. – Я не желаю вам худого, мне вы ни разу не причинили зла. Ступайте с богом.

Я поблагодарил его за прямоту и поспешил убраться подальше.

Уже светало, пора было искать укрытие, чтобы переждать день. Я пришел на гумно и залез под пол, однако это оказалось не лучшим убежищем: я продрог до костей и не мог дождаться, когда стемнеет, чтобы идти дальше. Вечером я пришел в Эребру, остановился, как всегда, у знакомой хозяйки. У нее я отдыхал восемь дней, потом направился дальше, в Бергслаген, где посетил старых друзей и знакомых. В Эребру я успел купить новую шляпу, так что снова мог превращаться то в мадам, то в мамзель, смотря по обстоятельствам.

Я навестил Майю; у нее за то время, что меня не было, родилась дочь. Однажды, поддавшись на мои соблазны, она оступилась, но теперь вновь вернулась на путь добродетели: жила бедно, но счастливо с добрым и работящим мужем, который честным трудом добывал хлеб для своей семьи. Они не отказались от денег, которые я им предложил, но мой визит им явно был в тягость. Более я никого не навещал, даже не побывал у собственных родителей и ни разу не прошел вечером мимо нашего дома, чтобы хоть в окно увидать матушку с батюшкой. Дом крестьянина, не раз меня подвозившего, был единственным местом, где я мог изредка передохнуть, чувствуя себя в безопасности. В рассуждении, чем бы снова поживиться, я опять отправился в Вермланд. Проходя мимо здания суда, я увидел человека, которого секли розгами за кражу лошади. От мерных ударов наказуемый вздрагивал, будто пританцовывал. «Не дай бог танцевать такую польку», – подумал я, и несчастный получил от меня риксдалер. Этот человек держался стойко, он не издал ни звука на протяжении всех сорока ударов.

Далее я шел не останавливаясь; поздно вечером подошел к усадьбе с красивым домом; в окне я увидел того самого господина, распорядителя нынешней расправы у позорного столба возле суда. Он достал кошелек и начал пересчитывать деньги. Судя по всему, это был пристав и находился он в кабинете, так как через некоторое время вышел оттуда. В полночь я выдавил оконное стекло, открыл створку, забрался внутрь и зажег свечу, к счастью, у меня было с собой огниво. Я выдвинул много ящиков, перебрал множество бумаг, но ничего из того, что мне бы пригодилось, не обнаружил. На столе было несколько пенковых курительных трубок и бутылка водки, а еще стопка исписанных листов бумаги: словом, ничего подходящего для дамы! Я хотел было уходить, однако набрался смелости и открыл дверь в другую комнату. Там спал пристав со своей женой. Над постелью висели золотые часы и обнаженная сабля; очень осторожно я подкрался к постели и схватил часы. На столе увидел кошелек, его тоже прибрал к рукам. В постели зашевелились, но, слава богу, никто не проснулся. С набитыми карманами я вернулся назад, в кабинет, хлебнул водки из бутылки и вылез в окно. Тут я уже не стал медлить, потому что светало и пора было спрятаться в лесу, где я и провел весь день. Когда стемнело, я вышел из леса. От голода у меня