Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

и я с крыльца видела, как они останавливаются, вылезают, расчищают путь лопатами и снова едут. Сама осталась разбирать завалы — снег заблокировал дверь в сарай, где хранились инструменты, и Астер с Ольнарой уже час копались лопатами, раскрасневшиеся, сердитые, не в силах пробиться через слежавшуюся массу.

— Отойдите, — велела я, подходя ближе.

Приложила ладони к сугробу, закрыла глаза. Амулет на груди нагрелся — сначала чуть-чуть, потом сильнее, посылая тепло в кончики пальцев. Я сосредоточилась, вспомнила, как Матиас учил: не давить, не топить, а уговаривать, просить снег отступить. И снег послушался. По краям сугроба пошли тёмные пятна, вода заструилась ручейками, снег оседал, таял, и через десять минут проход открылся — неширокий, по колено, но достаточный, чтобы пролезть.

— Вот так, — сказала я, вытирая лоб. — Теперь берите всё, что нужно. Топоры, пилы, верёвки. И лопаты — побольше.

Астер с Ольнарой молча полезли в сарай, поглядывая на меня с каким-то новым, почти благоговейным страхом. Я не стала объяснять, что магия не бесконечна, что я устала, и каждый такой приказ отнимает силы, которые нужно восстанавливать.

Деревни требовали внимания каждый день. То в Заречье упал забор, и скотина бродила по улице — коровы и козы сбились в кучу у чьих-то ворот, и их пришлось загонять по одной, ругаясь и вязнув в снегу. Послала туда Эрика и Жака — они вернулись промокшие, злые, но забор починили. То в Дубровке провалилась крыша старого колодца, и вода стала мутной, пахнуть гнилью. Бенедикт, который у нас за старшего в той стороне, ездил смотреть, брал пробу, грел на печи, нюхал — сказал, что вода порченая, надо чистить колодец, а пока возить из соседнего. То у погорельцев из Эрфурта не хватило дров — они рассчитывали на мягкую зиму, а тут ударили такие морозы, что поленницы таяли на глазах. Мирк отвёз им целый воз берёзовых поленьев, ругал дорогу последними словами, но довёз и даже помог распилить.

— Леди Анна, — сказал он, вернувшись и стаскивая с себя пропитанный потом тулуп. — Люди держатся, но тяжело им. Мало кто ожидал такой зимы.

— Ожидали, не ожидали — помогать надо, — ответила я, хотя внутри сама чувствовала, как силы на исходе.

Среди этой круговерти я почти не вспоминала о Ричарде. Он обещал приехать через неделю, но теперь, когда дороги замело, а порталы открывать в метель никто не рисковал, его визит казался чем-то далёким, почти нереальным. Только иногда, засыпая — точнее, падая в постель, потому что сил хватало только на то, чтобы разуться и накрыться одеялом, — я урывками думала: «Обещал приехать, да где там — снега по пояс. Да и к лучшему. Сейчас не до него». И проваливалась в сон без сновидений — тяжёлый, беспокойный, полный обрывков разговоров и треска лопат, — чтобы утром снова встать, когда за окном ещё темно, и бежать — в конюшню, в кладовую, в деревню, на крыльцо — отдавать распоряжения, проверять, ругаться, жалеть, успокаивать.

Жанна ворчала, что я не берегу себя, что от меня остались кожа да кости, что у меня под глазами круги, какие у старух бывают. Она заставляла меня есть горячее — супы, каши, пироги — и пить чай с мятой, даже когда я отказывалась. Астер подкладывала в постель грелки, чтобы я не замёрзла ночью, и я просыпалась от того, что они остыли, но уже не могла заснуть. Матиас проверял амулеты, вглядывался в них, что-то бормотал, кивал или качал головой.

— Земля спит, — сказал он однажды, когда я зашла к нему за новым оберегом для дальней деревни. — И ты должна отдыхать. Ты не железная.

— Не могу, — ответила я, чувствуя, как от усталости дрожат руки. — Сначала снег утихнет.

Он покачал головой, но спорить не стал. Только дал мне мешочек с сушёными травами и сказал:

— Носи при себе. От упадка сил. И спи, когда есть возможность, хотя бы по часу днём.

Я сунула мешочек за пазуху и пошла на крыльцо — смотреть, как мужики расчищают дорогу к дальней деревне, где, говорили, провалилась крыша в доме с детьми. Снег валил и валил, и белый, безликий мир за забором казался бесконечным. Но где-то там, под снегом, жила земля. Она спала, и я чувствовала её сон — тяжёлый, глубокий, почти как мой собственный. И знала, что весной мы проснёмся вместе. Но сначала надо было пережить эту зиму.

На восьмой день непогода сдала. Снегопад прекратился так же внезапно, как и начался — ветер стих, тучи разорвались, и в разрывы хлынул такой яркий, слепящий свет, что я на мгновение зажмурилась. Выглянуло солнце — низкое, зимнее, почти белое, — и засверкало на сугробах так, что глазам больно. Мир засиял, заискрился, заискрился миллиардами алмазных крошек; каждый сугроб стал похож на гору сахарной пудры, каждая ветка — на хрустальную люстру. Дышать стало легче, хотя мороз только окреп. Мужчины из деревень пришли в усадьбу — поблагодарить за помощь. Они шли по накатанной дороге, которую за ночь расчистили мужики с лопатами, и я видела из окна, как их фигуры вырастают из белизны: сначала чёрные точки, потом силуэты, потом знакомые лица — Жак, Пьер, ещё несколько крестьян из Заречья и Дубровки.

— Леди Анна, — Жак-столяр поклонился, сняв шапку. На его лысине блестели капельки талого снега. — Спасибо. Крыши починили, скотину спасли, колодец почистили. Вы наша заступница. Без вас бы мы не справились.

— Я — Хранительница, — поправила я, хотя внутри потеплело от его слов. — Мой долг — защищать. Землю, людей, дом.

— Всё равно спасибо, — сказал Пьер, и остальные закивали.

Я велела Жанне накормить их горячим обедом — щами и кашей с мясом, — и они сидели на кухне, ели, хвалили, рассказывали деревенские новости. Я слушала вполуха, смотрела в окно на ослепительно белый двор и думала, что зима ещё не кончилась, но худшее, кажется, позади.

Вечером я сидела в беседке одна. Снег расчистили от крыльца до сада, и дорожка вела прямо к застеклённой двери. Внутри беседки топилась печка, было тепло и сухо. Я сидела на лавке, поджав ноги, и смотрела на закат — розовое небо переходило в лиловое у горизонта, а снег внизу отливал сиреневым и голубым. Тишина стояла такая, что слышно было, как снежинки скрипят под собственным весом, оседая на ветках. И вдруг — топот копыт. Гулкий,