Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

К воротам подъезжал всадник на вороном коне. Конь был в мыле, парил на морозе, всадник — в тёмном плаще, надвинутом капюшоне. Но я узнала его по посадке, по тому, как он натягивает поводья, по широким плечам.

Ричард.

Он слез, привязал коня к столбу (Мирк потом отведёт в тёплую конюшню), стряхнул снег с плаща. Сделал шаг, другой — и вот он уже у крыльца, поднимается по ступеням, откидывает капюшон. Лицо — усталое, замёрзшее, с покрасневшими щеками и влажными ресницами, но улыбающееся. Та улыбка, от которой у меня замирает сердце.

— Еле добрался, — сказал он, переводя дыхание. — Дороги замело. В одном месте пришлось объезжать через лес, чуть не увяз. Но я обещал приехать.

Я смотрела на него — на этого человека, который пробивался сквозь снега и метели, чтобы сдержать слово. Который не побоялся ни дороги, ни холода, ни того, что его, возможно, не ждут. Я смотрела и чувствовала, как сердце, скованное усталостью и заботами, оттаивает, как ручеёк весной.

— Проходи, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Чай пить. Жанна пирогов напекла.

Мы пошли в дом — рядом, почти касаясь плечами. Снег скрипел под ногами, воздух был морозным и прозрачным, и где-то высоко в небе уже загорались первые звёзды. Я думала: зима будет долгой. Впереди — ещё много снегопадов, метелей, трескучих морозов. Но теперь, когда он здесь, рядом, всё кажется легче. Не потому, что он сможет наколоть дров или починить крышу — хотя и это тоже. А потому, что с ним не так холодно. Потому что его улыбка греет сильнее, чем любая печка. Потому что, когда он рядом, я перестаю быть только Хранительницей и становлюсь просто Анной. Женщиной, которая ждала. И дождалась.

Глава 12

Ричард остался в усадьбе на несколько дней. Снег не прекращался — он шёл ровно, без порывов, укутывая двор, крыши, деревья в новые пухлые слои. Дороги замело окончательно, и возвращаться в столицу было бессмысленно: даже верхом, даже зная короткие тропы, можно было завязнуть в сугробах или сбиться с пути. Ричард не жаловался — наоборот, казался рад лишнему времени. Каждое утро он выходил на крыльцо, щурился на белый свет и говорил: «Красота какая. У нас на юге такого не бывает. Снег у нас жёлтый, грязный, быстро тает».

С утра он помогал Мирку расчищать двор — брал широкую деревянную лопату и шёл впереди, прокладывая тропу от крыльца до ворот, от ворот до конюшни, от конюшни до дровяника. Мирк сначала косился, потом привык и даже начал покрикивать: «Давай-давай, выше лопату, не ленись!» Ричард не обижался, только усмехался и работал быстрее. Потом он шёл с Жераром в лес — проверить силки, принести дров, нарубить лапника для подстилки скотине. Возвращался раскрасневшимся, с инеем на ресницах и на кончиках тёмных волос, пахнущим морозом, сосной и дымом. Астер подавала ему чай — кружку, которую он обхватывал озябшими ладонями, — и он садился у печи, отогревался и рассказывал — о своих лошадях, о вороном жеребце по кличке Вихрь, который никого не подпускает, кроме него, о поместье, где старый садовник каждую весну выводит новые сорта яблонь, о том, как в детстве провалился под лёд на зимней реке, и отец вытащил его за шиворот, ругаясь и молясь одновременно.

Я слушала и ловила себя на том, что улыбаюсь. Просто так, без причины. С ним было легко. Не нужно играть роль госпожи, притворяться сильной, скрывать усталость, которая копилась днями и ночами. Он видел меня настоящую — растрёпанную, в заляпанном переднике, с красными от мороза руками, которые я прятала в карманы, — и смотрел так, будто я была самой красивой женщиной на свете. И это чувство — быть увиденной, принятой, не оценённой по заслугам, а просто любимой — грело сильнее, чем любая печка.

Однажды вечером мы сидели в беседке. Печка гудела, отбрасывая на стены багровые отсветы, за окном кружил снег — мелкий, бесконечный, — и было тепло, почти уютно. Я сидела на лавке, поджав под себя ноги, он — напротив, на табурете, опершись локтями на стол. Между нами, на железной столешнице, дымились две кружки чая, и я смотрела, как пар поднимается к потолку и тает в полумраке.

— Расскажи о своём сне, — попросила я. — Подробно. Всё, что помнишь.

Он задумался, глядя на огонь, и в его глазах отразились пляшущие языки пламени.

— Мне снилось золотое поле, — начал он тихо. — Пшеница или рожь, не понял. Колосья были такими тяжёлыми, что клонились до самой земли. И солнце — не такое, как зимой, а яркое, летнее, оно висело низко над горизонтом и красило всё в золото и медь. И я на белом коне. Я скакал к тебе — хотя тогда не знал, что это ты. Я просто знал, что там, на холме, меня кто-то ждёт. Ты стояла на холме, в белом платье — простом, льняном, без вышивки, — и ветер развевал твои волосы. Ты смотрела вдаль, и я видел, как ты улыбаешься. Когда я подъехал, ты повернулась ко мне, и у тебя были глаза… такие же, как сейчас. Я взял твою руку — она была тёплой, — и сказал: «Жди, я скоро буду, любимая». А потом проснулся. И не мог забыть. Искал тебя везде — на балах, в театрах, даже в храме. Смотрел на каждую девушку, всматривался в лица. А потом Амиран рассказал о тебе, и я сразу понял.

— Понял, что это я? — переспросила я, хотя знала ответ.

— Понял, что это ты, — он посмотрел на меня, и в его глазах не было сомнений. — Хотя никогда не видел. Просто… почувствовал. Когда он сказал «Анна, Хранительница, из глуши, живёт в старой усадьбе», я услышал это имя, и у меня сердце замерло. Я понял, что это та, которую я искал. Только твоё имя, без портрета, без описания.

Я молчала, перебирая в памяти свой сон. Те же слова, тот же конь, то же поле, та же дрожь от прикосновения. Сны Хранительниц — вещие, говорил Матиас. Но чтобы они сбывались так буквально, так… безупречно.

— Это магия, — сказала я, чувствуя, как амулет на груди пульсирует. — Или судьба.

— Какая разница? — улыбнулся он, и в его улыбке было столько тепла, что я