Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

Я повела его по двору. Показала конюшню, где Мирк чистил лошадей — скребницей, старательно, с приговорками. Ричард не просто заглянул, а вошёл внутрь, погладил старую кобылу по холке, спросил у Мирка, чем кормит. Коровник с двумя бурёнками — они лежали на соломе, жевали жвачку, и он поинтересовался, сколько молока дают, какой удой. Курятник, где кудахтали несушки — залез туда, не побрезговав, и даже нашёл одно яйцо в гнезде, вынул осторожно, положил в шапку Астер, чем её до слёз насмешил. Ричард заходил всюду, задавал вопросы, трогал доски — проверял, не гнилые ли, — пробовал на вес овёс, сыпал на ладонь, нюхал.

— У вас всё по-хозяйски, — заметил он, когда мы вышли из амбара. В его голосе не было снисходительной похвалы, а было уважение человека, который сам ведёт дело. — Добротно. С душой. Видно, что люди здесь не работают, а живут.

— Стараемся, — ответила я, и в горле вдруг защипало. Не от обиды или боли — от того, что он понял. Понял то, что столичные гости не видят за глухой стеной предубеждения.

Он помог Мирку наколоть дров — снял плащ, закатал рукава рубахи до локтей, обнажив сильные, жилистые руки, и взял топор. Удары были точными, ровными — полено раскалывалось с первого раза, ровно пополам, без щепок. Старик смотрел на него с удивлением, смешанным с одобрением — не каждый барин так умеет, не каждый гость возьмётся за тяжёлую работу.

— А ты не избалован, — сказал Мирк, потирая спину.

— Отец учил, — усмехнулся Ричард, вытирая пот со лба. — В поместье сами за собой ухаживаем, когда слуг не хватает. Я с двенадцати лет топор в руках держу.

На второй день он вызвался поехать со мной в дальнюю деревню. Мы тряслись в телеге по разбитой дороге — колёса ухали, подскакивали на корнях, — он правил лошадью и слушал мой рассказ о переселенцах, о погорельцах из Эрфурта, о том, как люди обживают брошенные дома, как сами себе ставят окна и двери, как женщины вяжут обереги от нечисти. Он слушал внимательно, не перебивая, и я видела, как его серые глаза темнеют при рассказах о бедах и светлеют, когда я говорю о помощи и надежде.

— Ты настоящая Хранительница, — сказал он, когда я замолчала. — Не только по магии, но и по сути. Ты хранишь не землю — ты хранишь людей на ней.

В деревне крестьяне высыпали на улицу — бабы в платках, мужики в тулупах, дети босые (хотя ноябрь, холодно). Разглядывали важного гостя, перешёптывались за спинами. Ричард здоровался с каждым, называл по имени — я шепнула ему заранее, как кого зовут, и он запомнил с первого раза, — не гнушался пожать мозолистую, в цыпках, руку. Мужчины сначала смущались, потом улыбались, женщины опускали глаза, но тоже улыбались.

— Сын герцога, а с нами за руку здоровается, — удивлялся Жак-столяр, почесывая затылок.

— Человек — он и есть человек, — ответил Ричард. — У герцога руки такие же, как у вас, только мозоли от пера, не от топора.

Жак рассмеялся — громко, открыто, как смеются крестьяне, когда их не обманывают.

На третий день мы ходили в лес. Ноябрьский лес стоял голый, сквозной, и в нём было слышно каждое движение: шорох мыши под корнем, стук дятла далеко, треск сучка под ногой. Я показала Ричарду обереги на деревьях — красные нити, полынь в трещинах коры, железные гвоздики, вбитые в стволы. Рассказала о лешем, с которым договорилась, о мавках, которых усмирила, о кикиморах, которые теперь получают молоко за хорошее поведение. Он слушал так, будто я пересказывала древние сказания, а не свой личный опыт.

— Не боишься? — спросил он, когда мы остановились на краю оврага, где даже в ноябре струился туман.

— Моя сила сильнее, — ответила я, чувствуя, как амулет на груди ровно греет, подтверждая мои слова. — И земля меня слушается. А они — её часть. Мы на одной стороне.

Он взял меня за руку — просто так, без слов, не глядя, будто это было самое естественное движение в мире. Пальцы его были тёплыми, сухими, с лёгкой шершавостью — следы от поводьев и топора. И мы пошли дальше. Сквозь лес, по тропе, где ещё виднелись мои вчерашние следы, а где их укрыло первым сухим снегом. Шли молча, но это молчание не было неловким — оно было полным, как ведро свежей воды, и в нём слышалось только дыхание леса и биение двух сердец, которые только начинали учиться биться в одном ритме.

Вечерами сидели в беседке — той самой, утеплённой, с печкой-буржуйкой, где стены пахли деревом и сушёными травами. За окнами слюдяных окон кружился первый снег, но внутри было тепло и уютно. Мы пили чай с мятой — Жанна заваривала особенно крепко, с добавлением зверобоя и липового цвета, — и разговаривали. Ричард рассказывал о своей семье: об отце, герцоге Дарии, человеке строгом, но справедливом, который не терпел лжи и трусости. О матери, умершей, когда он был маленьким, — её портрет висел в его кабинете, и каждое утро он здоровался с ней. О младшей сестре, которую выдал замуж в соседнее поместье, и теперь редко видит, но они переписываются голубиной почтой.

— Сначала я не искал жену, — признался он однажды, глядя в огонь. Пламя отражалось в его серых глазах, делая их почти золотыми. — Думал, останусь один. Войны, налоги, болезни — на что мне жена, если я могу не пережить завтрашний день? А потом увидел тебя во сне и понял: это знак.

— Я тоже думала, что сны — просто сны, — ответила я, крутя в пальцах чашку. Глина была шершавой и тёплой.

— А теперь?

— Теперь — не знаю, — я подняла на него глаза. — Я Хранительница. Моя жизнь — это земля, заботы, люди. Я не уверена, что в ней есть место для... для такого.

— Для такого? — он улыбнулся, и в улыбке его была мягкая насмешка. — Для счастья, леди Анна?

Я не нашлась, что ответить.

На четвёртый день он попросил Матиаса показать ему магию. Старик нехотя, но согласился — всё же гость, да и Амиран просил не обижать. Он провёл Ричарда в круг рун, начерченный мелом на полу пустой комнаты,