Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

— Хранительница, — сказал он. Не вслух — мысленно, но я отчётливо слышала каждое слово. Голос у него был низким, хриплым, как у старого человека, который много видел и мало о чём жалеет. — Мы не враги. Мы голодны.

— Я знаю, — ответила я так же — силой, а не голосом. Это требовало напряжения: слова в магическом диалоге не звучали, а теснились в голове, как чужое воспоминание. — Но люди тоже хотят жить. Вы режете скот, подходите к домам, пугаете детей. Так не должно быть.

— Мы не нападаем на людей, — волк мотнул головой, и я заметила, как подрагивает его хвост — не от страха, от усталости. — Только на скот. Люди сами выходят на нашу территорию, кричат, бросаются палками. Мы защищаемся.

— Вы убили козу у Марты. На её дворе, средь бела дня. Это не защита, это нападение.

— Коза была старая, больная, — усмехнулся вожак, и в этой усмешке звериной мудростью мелькнуло что-то почти человеческое. — Она всё равно не пережила бы зиму. Мы помогли ей уйти. А мясо съели — не пропадать же добру.

Я задумалась. Снег скрипел под ногами, где-то высоко над кронами пролетела ворона, каркнула и замолкла. Волки не лгут — они не умеют, как люди. Их язык — это действие, запах, движение. Если вожак сказал, что коза была больной, значит, так и было. Но люди не поймут. Люди увидят только кровь и страх.

— Чего вы хотите? — спросила я, чувствуя, как холод пробирается под плащ.

— Еды, — просто ответил он. — В лесу пусто. Мыши ушли под землю, зайцы вымерзли, кабаны ушли в чащу, куда нам не пройти. Мы уйдём в горы, как только начнётся оттепель. Но сейчас… сейчас мы не можем. Нам нужно прокормить волчат.

Я посмотрела на малышей, которые прижимались к матери, и в горле защипало. У них были такие же глаза, как у щенков в усадьбе — доверчивые, напуганные. Только щенкам не грозит смерть от голода.

Матиас подал мне мешочек — кожаный, туго затянутый ремешком. Я развязала его и достала несколько горстей сушёного мяса — запас из усадьбы, который взяла на всякий случай. Вяленая говядина, твёрдая, как камень, но пахучая. Волк-вожак втянул носом воздух, и я увидела, как по его телу прошла дрожь.

— Это вам. На первое время, — я положила мясо на снег, не приближаясь. — А я поговорю с людьми — пусть выносят падаль на опушку, старые туши, обрезки. Не закапывают, не сжигают. Вы будете брать там, не трогая живую скотину. Согласны?

Вожак подошёл медленно, ступая осторожно, как по тонкому льду. Он понюхал мясо, не торопясь, обошёл его кругом. Потом поднял голову, посмотрел мне в глаза, и в его взгляде я прочитала то, что не умеют выражать слова: уважение.

— Согласны, — сказал он. — Ты честная, Хранительница. Мы не забудем. Если придёт беда — зови. Волки помнят добро.

Он щёлкнул зубами — резко, звонко, как щёлкает кнут, — и стая зашевелилась. Волчата подобрались, взрослые развернулись, и через несколько мгновений серые тени растворились в сумерках оврага, между стволами, в белой мути. Только следы на снегу и лёгкий запах шерсти напоминали о том, что они здесь были.

Я выдохнула — долго, с хрипом, — и прислонилась к дереву. Ноги дрожали от напряжения, лоб покрылся холодной испариной, хотя мороз крепчал. Магический диалог отнял больше сил, чем я ожидала. Земля под ногами успокоилась, перестала дрожать, и я чувствовала, что она одобряет — тихо, чуть слышно, как мать, которая кивает уставшему ребёнку.

— Договорилась, — сказал Матиас, пряча посох в чехол на спине. В его голосе не было удивления, только спокойное удовлетворение. — Хорошо. Лучше, чем убивать. Убить легко, договориться трудно.

— Я не убийца, — ответила я, отталкиваясь от ствола. — Я Хранительница. Мой долг — сохранять, а не уничтожать. Даже если это волки.

Он согласился, и мы пошли обратно — по заснеженной тропе, мимо елей, чьи ветви кланялись нам вслед.

В усадьбу мы вернулись к вечеру. Небо уже потемнело, на востоке загорелась первая звезда. Астер бросилась навстречу с крыльца, глаза — большие, встревоженные. Жанна, услышав шаги, высунулась из кухни с ухватом в руке — на всякий случай. Я скинула плащ, повесила его сушиться у печи, села к столу, обхватила кружку с горячим чаем.

— Волки уйдут в горы, когда станет теплее, — сказала я, отогревая пальцы. — А пока люди будут выносить падаль на опушку — старые туши, кости, обрезки. Волки будут брать там и не тронут живую скотину.

— Поверят? — спросила Астер.

— Я попрошу Жака и Пьера объяснить, — ответила я. — А если не поверят — пусть придут ко мне. Я скажу сама.

Я отхлебнула чай — мятный, с мёдом, Жанна добавила туда что-то согревающее, от чего по телу разлилось приятное тепло. В окно стучал ветер, на стекле расцветали морозные узоры, и я думала о том, что мир не делится на своих и чужих, на людей и зверей, на добрых и злых. Есть только те, кто голоден, и те, кто может помочь. Сегодня я помогла волкам. Завтра помогу людям. А послезавтра, может быть, кто-то поможет мне. Так устроена земля — она не терпит разрывов. И я — её голос.

— Ну и дела, — покачала головой Жанна, вытирая руки о передник. В её голосе смешались удивление, уважение и та лёгкая усталость, с какой люди принимают то, что не в силах понять. — С волками договорилась. Вы не Хранительница, вы чудо.

— Чудо — это когда все живы, — ответила я, чувствуя, как от кружки с чаем тепло разливается по замёрзшим пальцам. — И волки, и скотина, и люди. Я не хочу выбирать, кому жить, а кому умереть.

Жанна только вздохнула и пошла досматривать ужин, а я осталась сидеть у огня, глядя, как угли в печи пульсируют малиновым светом.

Ночью, лёжа в постели, я сжимала амулет на груди — он был тёплым, чуть вибрировал, как живой, — и прислушивалась. Не вернулись ли волки? Тишина. Только ветер гулял по двору, сдувая с крыш лёгкий снег,