Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

— Мёд есть, — ответила Жанна, уже стоя у двери. — Астер, беги за травами! Липа, малина, ромашка, зверобой. И корень солодки — для отхаркивания.

— И камфорный компресс на грудь, — добавил Бенедикт, собирая сумку. — На ночь. И следите, чтобы не было сквозняков.

Я лежала, укрытая двумя шерстяными одеялами и сверху ещё пуховым, которое Астер принесла из своего сундука, и пила горькое, терпкое питьё, которое подавала мне Астер — ложка за ложкой, шепча: «Пейте, госпожа, пейте, легче будет». Бенедикт наложил на грудь компресс — мокрую ткань, пахнущую мятой и камфорой, — и накрыл вощёной бумагой, чтобы не выдыхалось. Жгло так, что на глаза наворачивались слёзы, но я терпела.

— Выздоравливать будете долго, — сказал он, поднимаясь. — Неделю, как минимум. При таком состоянии — даже две.

— Неделю? — я попыталась возмутиться, но голос сорвался на кашель — сухой, лающий, от которого заломило рёбра.

— А то и две, — добавила Жанна, сложив руки на груди. Голос у неё был твёрдым, как приговор. — А вы, госпожа, не рыпайтесь. Лежите. Мы без вас управимся. Хозяйство не рухнет.

Я хотела возразить, что без меня рухнет всё, но сил не хватило даже на это.

В дверь постучали. Астер выглянула в коридор и вернулась с удивлённым лицом — глаза широкие, щёки розовые.

— Госпожа, там Ричард приехал. Верхом, с утра пораньше. Спрашивает, можно ли войти.

— Пусть войдёт, — сказала я слабым голосом, и сердце, несмотря на болезнь, сделало лишний удар.

Ричард вошёл бесшумно, как он умел — скинул плащ на руки Астер, задержался на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку комнаты. Увидев меня — растрёпанную, бледную, с влажным от компресса воротом ночной рубахи, — нахмурился. Подошёл, сел на край постели, положил ладонь на мой лоб — и я вздрогнула от контраста: его рука была прохладной и сухой.

— Я вчера в столице узнал, что вы с Матиасом к волкам ходили, — сказал он, и в его голосе я услышала не упрёк, а тревогу. — Сразу сюда. И правильно — ты больна. Я так и знал.

— Ничего страшного, — ответила я, но он взял мою руку, сжал осторожно, не причиняя боли.

— Страшно, — сказал он. — Ты себя не бережёшь. Нельзя было одной идти? С мужиками? С отрядом?

— Я была с Матиасом, — возразила я, но кашель перебил меня.

— Матиас — старый маг, но он не железный, — Ричард покачал головой. — А ты — Хранительница. Земля тебя бережёт, но лёгкие не заговорены.

Он остался в усадьбе. Жанна постелила ему в гостевой комнате — той самой, где он жил в прошлый раз, — но он почти всё время проводил у моей постели. Садился в кресло, которое притащил из гостиной, и читал вслух — старые рыцарские романы, которые нашёл в библиотеке Амирана. Читал с выражением, меняя голос за героев, и я слушала, закрыв глаза, и забывала о боли в горле. Поил чаем с малиной — сам заваривал, потому что Жанна была занята у печи. Поправлял одеяло, когда я начинала зябнуть. Спал урывками, в кресле, чтобы быть рядом. Астер смотрела на него с обожанием, Жанна одобрительно кивала, проходя мимо.

— Хороший мужчина, — шепнула она мне, когда Ричард вышел размять ноги в саду.

— Я знаю, — ответила я, чувствуя, как горло уже не так саднит, а в груди разливается тепло, не имеющее отношения к компрессу.

И подумала: может быть, эта болезнь — не наказание, а подарок. Время, когда не нужно ничего решать, никуда бежать, ни с кем договариваться. Только лежать и слушать его голос. И знать, что ты не одна.

Через три дня жар спал. Я проснулась утром и впервые почувствовала, что голова не раскалывается, а ломота в теле сменилась приятной слабостью — той особенной, когда понимаешь, что болезнь отступает, оставляя после себя только пустоту, которую нужно заполнять едой и сном. Я могла сидеть в кровати, опираясь на подушки, которые Астер взбивала каждое утро, есть куриный бульон — жирный, золотистый, с лапшой и зеленью, — разговаривать, не задыхаясь от кашля. Голос ещё хрипел, но уже не чужой, а мой, только чуть ниже обычного.

Ричард принёс книгу — старый, в кожаном переплёте том, который нашёл в библиотеке Амирана. Сборник баллад о Хранительницах: как они растили леса, усмиряли бури, договаривались с духами. Он читал мне вечерами, когда за окном темнело и в комнате зажигали свечи. Его голос — низкий, бархатный — наполнял комнату, и я закрывала глаза, слушая о делах тех, кто жил до меня. Иногда я думала: а обо мне тоже будут слагать баллады? Или моя жизнь останется только в памяти тех, кто сидит сейчас на кухне, пьёт чай и ругается из-за дров?

— Ты выздоравливай, — сказал он, закрывая книгу на середине баллады о Хранительнице, которая остановила потоп. — А я присмотрю за хозяйством.

— Ты не умеешь, — усмехнулась я, и усмешка вышла слабой, но живой.

— Научусь, — ответил он так серьёзно, что я невольно поверила.

И действительно, он помогал Мирку с лошадьми — чистил стойла, задавал овёс, даже вывел старую кобылу на короткую прогулку по двору, потому что она застоялась в конюшне. Мирк сначала ворчал: «Барин, не туда, сено не так кладёшь», но потом сдался и только качал головой. Жанне Ричард помогал на кухне — разумеется, путался под ногами, ронял половник, пересолил суп, но она не прогоняла. Только вздыхала и говорила: «Молодой ещё, научится». Астер он помогал с уборкой — выбивал ковры на снегу, носил вёдра с водой, и девушка краснела каждый раз, когда он брался за тяжёлую работу, которая ей была не под силу.

— Ваш Ричард — клад, — сказала Жанна, подавая мне обед на подносе — суп-пюре из тыквы, гренки, чай с мятой. — Не то что столичные: те и пальцем не пошевелят, а этот — и дрова колет, и скотину чистит.

— Он не мой, — ответила я, отодвигая поднос и чувствуя, как к щекам приливает слабый румянец.

— Пока, — хитро прищурилась она и вышла, оставив меня наедине с тарелкой супа и