Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

На пятый день я встала с постели. Ноги дрожали — после долгого лежания мышцы ослабли, и каждое движение давалось с трудом. Я заставила себя пройти по комнате, держась за спинку кровати, потом за стену, потом — самостоятельно. Сделала пять шагов, десять, остановилась у окна. За стеклом кружил снег — мелкий, частый, он сыпал и сыпал, укрывая сад новым белым покрывалом. Я провела пальцем по холодному стеклу, оставляя влажный след, и в этот момент Ричард вошёл в комнату, подхватил меня под локоть.

— Не торопись, — сказал он, и его рука была надёжной опорой — не жёсткой, не давящей, а бережной, как у того, кто боится сломать.

— Надо, — ответила я, опираясь на него. — Завтра уже дела. Проверить погреб, дровяник, деревни. Жанна, конечно, молодец, но без меня…

— Дела подождут, — он не отпускал, но и не вёл насильно. — Земля спит. Люди справляются. А ты ещё слаба.

Он усадил меня в кресло у окна — глубокое, мягкое, которое Астер перетащила из гостиной, — укутал пледом из овечьей шерсти, такой тёплым и колючим одновременно. Под ноги поставил скамеечку, чтобы я не мёрзла. Снег всё падал, и в саду было белым-бело: деревья — в белых шапках, кусты — в сугробах, скамейка, на которой мы сидели летом, — почти невидима.

— Ты останешься? — спросила я, глядя, как снежинки липнут к стеклу.

— Останусь, — ответил он, садясь на табурет напротив. — Пока не поправишься. А там — видно будет.

Я откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. Рядом с ним было спокойно — даже когда голова ещё болела глухой, ноющей болью, даже когда ломило кости при смене погоды. Это спокойствие было как тёплая вода, в которую погружаешься после долгого холода. Оно расслабляло, согревало, заставляло забыть о тревогах.

Вильгельм не появлялся. Я не чувствовала его холодка ни ночью, ни днём, и это было странно — он всегда был рядом в трудные минуты. Может быть, он ушёл, потому что теперь рядом был кто-то живой. Или потому, что призраки не любят сильных чувств — они их боятся, как света.

Вечером, лёжа в постели — уже без компресса, только в ночной рубашке и под пуховым одеялом, — я думала о том, что зима — это не только холода и волки. Не только метели, которые заметают дороги, и морозы, от которых трещат стены. Это ещё и время, когда люди становятся ближе. Потому что холод загоняет их в одну комнату, к одной печке, под одно одеяло. Потому что в долгие вечера некуда спешить и можно просто сидеть, молчать или говорить о пустяках. И ещё — зима даёт надежду. Надежду на то, что весна обязательно наступит. Что снег растает. Что снова зазеленеют поля и можно будет пахать, сеять, растить. Надежду на то, что ты не один встретишь эту весну.

— Спокойной ночи, Анна, — сказал Ричард из-за двери.

— Спокойной ночи, — ответила я.

И уснула с лёгкой улыбкой, которая не сходила с лица, даже когда сон уже забрал её в свои тёмные, бессюжетные глубины. Болезнь отступала. А вместе с ней — страхи и одиночество. Вместо них приходило что-то новое, ещё не названное, но такое тёплое, как руки Ричарда, когда он поправлял моё одеяло.

Глава 15

Я поправилась к концу недели. Жар спал окончательно — последние два дня температура держалась ровная, чуть ниже тридцати семи, — кашель почти прошёл, только по утрам ещё саднило в груди, но уже без хрипов. Я могла ходить по дому без чужой помощи, сама спускалась по лестнице, держась за перила, и даже выходила на крыльцо — на пару минут, чтобы вдохнуть морозный воздух, пахнущий снегом и дымом. Бенедикт осмотрел меня, послушал дыхание своей холодной трубкой, попросил глубоко вздохнуть три раза и сказал, убирая инструменты в сумку:

— Лёгкие чистые. Можете вставать, ходить, даже заниматься лёгкой работой, но берегитесь сквозняков и не переутомляйтесь. До весны ещё далеко, зима может вернуться.

Ричард пробыл в усадьбе всё это время. Он не отлучался ни на день, хотя из поместья приходили вестники — я видела, как он читает их, хмурясь, и что-то пишет в ответ. Но он оставался. Помогал Мирку с сеном — носил тюки из сарая в конюшню, поднимал их на чердак, чинил сбрую — старые ремни, которые вот-вот должны были порваться, он пропитал маслом и зашил крепкой нитью. Даже колол дрова — и делал это так естественно, будто всегда жил здесь, будто не было у него ни поместья, ни титула, ни слуг. Жанна полюбила его окончательно — после того как он помог ей поднять тяжёлый чугунок с печи и не обжёгся. «Золотой человек», — говорила она, ставя перед ним тарелку с пирогами. Астер смотрела на него влюблёнными глазами — не как на мужчину, а как на сказочного принца, который пришёл в их серые будни. А Ольнара, проведав о том, что Ричард — кандидат в женихи, уже строчила платье «на выход» из тёмно-зелёного бархата, который нашёлся в сундуке.

— Придётся уезжать, — сказал он в последний вечер. Мы сидели в гостиной у камина, я — в кресле, укутанная пледом, он — на табурете, придвинутом поближе. В его глазах отражалось пламя, и я видела там нежелание уезжать. — Дела в поместье. Отец заждался, писал, что без меня там бардак. Скотина, поставки, судебные тяжбы — сам знаешь.

— Я понимаю, — ответила я, хотя внутри что-то сжалось. За эти дни я привыкла, что он рядом. Утром — его голос за стеной, днём — его шаги в коридоре, вечером — его чтение вслух. И теперь снова пустота.

Он поцеловал мою руку — как всегда, долго и нежно, прижавшись губами к пальцам, — и уехал утром, пока я ещё спала. Сил просыпаться на рассвете не было — болезнь ещё давала о себе знать слабостью. Я нашла на тумбочке записку, сложенную вчетверо: «Жди. Скоро вернусь». Почерк у него был крупный, размашистый, с лёгким наклоном — как у человека, который привык писать быстро и не любит тратить слова на пустое.

Я ждала. Неделю, вторую. Занималась хозяйством — проверяла погреб, дровяник, амбары. Готовилась к весне: перебирала семена, чинила инвентарь, составляла план посевных работ. Объезжала деревни — уже не на лошади, а в