Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

шёл мягко, оставляя за собой ровную чёрную полосу. Я сняла сапоги, встала босиком на межу — от ступней по телу разлился холод, но сразу за ним пришло тепло, потому что амулет проснулся и заговорил с землёй. Я приложила ладони к влажной почве — она была липкой, зернистой, с прожилками прошлогодних корней, — закрыла глаза.

Амулет нагрелся, и я почувствовала, как земля тянется ко мне. Не словами — движением, током, желанием. Она просила семени, тепла, заботы, обещая отдать сторицей. Она была голодна после зимы, пуста, но плодородна — как женщина, которая ждёт ребёнка. Я ощутила её нетерпение, её надежду, её глубинную, древнюю веру в то, что человек придёт и поможет.

— Дам, — прошептала я, разжимая пальцы и роняя в борозду первую горсть зерна — символически, для начала. — Всё дам. И тепло, и заботу, и время.

Из столицы пришли новые крестьяне — двенадцать семей, все крепкие, с инструментами, даже со своими лошадьми. Амиран прислал их со словами, которые выжег на берестяной грамоте: «Земли много, людей не хватает. Бери. Работящие, проверенные». Я разместила их в дальней деревне — той самой, что пустовала после разорения, — выделила наделы, семена, рассказала об оберегах и договоре с лешим. Они слушали внимательно, не перебивая, и только старший, мужик с рыжей бородой по имени Гийом, спросил:

— А нечисть не тронет, если чтить?

— Не тронет, — ответила я. — Я поручилась.

— Леди Анна, — он поклонился, и остальные поклонились следом. — Отработаем, не сумлевайтесь. Даром ваш хлеб есть не станем.

— Я и не сомневаюсь, — ответила я, глядя на их скуластые, обветренные лица, на крепкие руки, на лошадей, которые уже жевали сено. И внутри потеплело: ещё одна деревня ожила.

Посевную начали на второй неделе апреля. Небо было высоким, голубым, с редкими белыми облаками, и солнце грело уже по-настоящему, по-весеннему. Я вставала затемно — когда за окном ещё серая мгла, а на востоке только брезжит розовая полоса, — ехала в поле верхом, чтобы к заре уже стоять на меже. Мужики шли за плугами — по двое, по трое на плуг, потому что земля была тяжёлой после зимы. Бабы разбрасывали зерно — широкими, размашистыми жестами, приговаривая: «Уродись, рожь-пшеница, на счастье, на здоровье». Дети таскали воду — в маленьких ведёрках, раскрасневшиеся, серьёзные, потому что взрослая работа требовала взрослого отношения. Работали от зари до зари, с короткими перерывами на еду — садились прямо на межу, ели хлеб с салом, запивали квасом.

— Леди Анна, вы бы отдохнули, — сказала Астер, подавая мне обед в поле. Она приехала на телеге с корзиной, полной горшков и крынок.

— Успею, — ответила я, жуя хлеб с сыром и запивая его холодным молоком. — Сначала поле засеем. Потом — отдохну.

Астер вздохнула, но спорить не стала.

Ричард приехал помочь на третьей неделе. Я увидела его издалека — всадник на вороном коне, такой знакомый, такой родной, — и сердце сделало лишний удар. Он привёл с собой четверых работников из своего поместья и двух лошадей — сильных, выносливых, которые сразу встали в плуг.

— Не пропадать же добру, — сказал он, пожимая мне руку. Рука была тёплой, ладонь — шершавой от работы. — И тебе помочь хочу. Ты одна не справишься.

— Ты не обязан, — ответила я, хотя внутри всё пело от радости.

— Я хочу быть обязанным, — серьёзно сказал он. — Твои заботы — мои заботы.

Вдвоём мы объезжали поля — на лошадях, потому что пешком было не успеть. Я показывала ему, где земля ещё не просохла, где уже можно сеять, где нужно подождать. Он быстро учился — разбирался в сортах зерна, знал, какой овёс лучше для каши, а какой для лошадей, отличал рожь от пшеницы даже по проросткам.

— Ты мог бы стать агрономом, — пошутила я однажды, когда он объяснял работникам, как правильно настроить сеялку.

— Агрономом? — удивился он, не поняв слова.

— Ну, человеком, который знает о земле всё, — пояснила я.

Он помолчал, потом посмотрел мне в глаза:

— Я знаю о тебе, — серьёзно ответил он. — Этого достаточно.

К маю посевная закончилась. Мы засеяли рожью и пшеницей все поля, что смогли поднять — триста десятин, от леса до реки. Остальное, что поближе к болоту, оставили под пар — пусть земля отдыхает, набирается сил. В огородах бабы уже сажали картошку, морковь, свёклу, лук, репу, редьку — каждый день выходили на грядки, пололи, рыхлили, поливали, если не было дождя.

Я сидела на крыльце — на верхней ступеньке, подставив лицо вечернему солнцу, — смотрела на заходящее светило и чувствовала усталость. Тяжёлую, но приятную усталость, когда мышцы гудят, спина ноет, а на душе покой. Потому что всё сделано. Всё — вовремя.

— Ну что, Хранительница, — спросил Ричард, садясь рядом, плечом к плечу. — Справилась?

— Мы справились, — ответила я, поворачиваясь к нему. В его глазах отражался закат, и от этого они казались золотыми.

— Скоро лето, — сказал он, глядя куда-то вдаль, на поля, что уже покрылись первой нежной зеленью. — А летом — свадьба.

— Не слишком ли ты торопишься? — спросила я, хотя в голосе не было ни капли сопротивления.

— Ждал слишком долго, — он взял мою руку, сжал. — Всю жизнь. Терпение кончилось.

Я засмеялась — легко, свободно, как смеялась в детстве, когда ничего ещё не знала о долгах и заботах. Внутри разливалось тепло — не магическое, не от амулета, а человеческое, живое, которое не купишь за деньги и не добудешь колдовством.

Ночью, лёжа в постели — в своей комнате, с открытым окном, потому что весна уже впускала в дом запахи земли и молодой травы, — я думала о будущем. Ричард, дети, усадьба, земля, которая будет родить год за годом. Всё это казалось таким близким, таким реальным, что я боялась спугнуть — как боишься спугнуть бабочку, севшую на ладонь.

— Не спится? — спросил Вильгельм. Я не видела его, но чувствовала привычный холодок.

— Нет, — ответила я. — Весна. Заботы.

— Ты счастлива? — вопрос был простым, без подвоха.

Я подумала. Вспомнила прошлый год — холод, голод, страх. Вспомнила этот год — урожай, дрова, договоры, волков. Вспомнила его — любящие глаза, тёплые руки, обещание ждать и возвращаться.

— Кажется, да,