Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

в конюшне фыркала лошадь да ветер шевелил занавески. Я ждала холода, но Вильгельм не появился. Может, не хотел мешать в такую ночь. Может, тоже готовился — к чему-то, что не имеет названия.

Утром, в день свадьбы, я проснулась от крика петуха. За окном занимался рассвет — небо было чистым, розовым, ни облачка, — и первые лучи солнца упали на подоконник, на вышитую наволочку, на мои пальцы, всё ещё сжимающие амулет. В комнату вбежала Астер — растрёпанная, в ночной рубашке, с горящими глазами.

— Госпожа, вставайте! Сегодня ваш день! — она откинула одеяло, и холодок пробежал по телу.

— Мой день, — повторила я, садясь на постели, и сердце забилось быстрее, громче, будто хотело выскочить из груди и самостоятельно полететь к поляне.

Агнесса принесла платье — оно висело на деревянных плечиках, переливалось на свету. Я надела его — белое, с серебряной вышивкой, струящееся по фигуре, как вода по камню. Амулет, как всегда, на груди — поверх платья, потому что прятать его под ткань было нельзя. Астер уложила волосы — в высокую причёску с локонами, вплела полевые цветы: васильки, ромашки, колокольчики. Ольнара подала букет — из тех самых роз, которые мы посадили с Ричардом весной: алые, белые, розовые, с каплями росы на лепестках.

— Вы прекрасны, — сказала Жанна, вытирая слёзы уголком передника. — Как Хранительница в старых балладах.

Я посмотрела в зеркало. Из отражения на меня смотрела женщина — не та, что проснулась в карете полтора года назад, не та, что боялась первой зимы. Невеста. Хранительница. Жена. В глазах горел такой свет, что я сама удивилась: откуда? И поняла: это любовь. Простая, человеческая, без магии. Та, что согревает лучше любого амулета.

Пора было идти.

В дверь постучали. Астер открыла — и я увидела Амирана. Он был в парадном камзоле, при шпаге, с орденской лентой через плечо. Посмотрел на меня, и в его глазах блеснуло что-то влажное.

— Дочка, — позвал он. — Ты готова?

— Готова, — ответила я, и голос мой не дрогнул.

Он подал мне руку. Я взяла его под локоть, и мы вышли из комнаты — в коридор, на лестницу, к дверям, за которыми ждал Ричард. Ждала новая жизнь. Ждало солнцестояние.

Амулет на груди грел — ровно, спокойно, как сердцебиение земли. И я знала: всё будет хорошо. Потому что это лето. Потому что я дома. Потому что нас двое — и мы вместе.

Глава 19

Свадебное утро выдалось ясным и тихим. Солнце только начинало подниматься над лесом — огромное, золотое, оно разгоняло утренний туман, который таял над полями, обнажая молодую зелень. Роса ещё лежала на траве — каждая травинка блестела, будто её окунули в расплавленное серебро, — и воздух был прозрачным и свежим, с лёгкой горчинкой цветущих трав. Где-то вдалеке заливался жаворонок, трепеща в вышине, и его песня казалась гимном этому дню.

Усадьба преобразилась. На ветках берёз, которые росли вдоль дорожки к поляне, повязали белые и серебряные ленты — они колыхались на слабом ветру, будто живые. Столы под открытым небом ломились от яств: Жанна расстаралась на славу, и даже видавшие виды герцогские повара, приехавшие с Дарием, одобрительно кивали. В центре поляны, за беседкой, высился алтарь из берёзовых ветвей, перевитых живыми цветами — полевыми ромашками, васильками, колокольчиками и, конечно, розами из нашего сада. Они ещё не распустились полностью, но бутоны уже были крупными, упругими, и воздух вокруг алтаря пах сладко и чуть терпко.

Матиас ждал меня у крыльца. Он надел длинную мантию, расшитую рунами — я никогда не видел его в такой одежде. Старая, потёртая, но бережно хранимая, она пахла деревом и древностью. Посох в его руке сегодня был не простым, а с навершием из горного хрусталя, в котором пульсировал слабый свет. Он посмотрел на меня, и в его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на отеческую гордость.

— Готова? — спросил он.

— Готова, — ответила я, хотя сердце колотилось где-то в горле, и ладони стали влажными, несмотря на утреннюю прохладу. Амулет на груди грел ровно, успокаивая, но волнение не отпускало.

— Помни: сегодня ты не просто невеста. Ты Хранительница. Земля будет свидетельницей. Каждый твой шаг, каждое слово — она запомнит их навсегда.

Я кивнула, сделала глубокий вдох и ступила на дорожку, усыпанную свежими лепестками — Астер с Ольнарой встали затемно, чтобы набросать их.

К поляне я шла одна. Это был древний обычай — невеста приходила к месту венчания без сопровождения, чтобы показать свою силу и независимость. Никто не вёл меня под руку, никто не подталкивал в спину. Только я и земля под ногами. Гости стояли по бокам, образуя живой коридор — они расступились, когда я появилась, и замерли в тишине. Я видела знакомые лица: Амиран — в парадном камзоле, с непривычно серьёзным выражением; герцог Дарий — с седой бородой, расчёсанной сегодня особенно тщательно; Жанна — она вытирала слёзы, даже не скрывая их; Астер — с букетом полевых цветов в руках и счастливой, испуганной улыбкой; Мирк — в новой шапке, которую Ричард подарил ему на зиму; все крестьяне из окрестных деревень, переселенцы из столицы, погорельцы из Эрфурта. Они улыбались, кто-то вытирал слёзы, кто-то крестился — каждый по своей вере, — и я чувствовала, как их любовь и надежда поднимаются ко мне, как тёплый ветер.

В центре поляны стоял Ричард. На нём была простая белая рубаха, расшитая серебряными нитями — работа Агнессы, она шила её тайком, чтобы сделать сюрприз, — и тёмные штаны, заправленные в высокие сапоги. Волосы, всегда убранные в хвост или стянутые кожаным ремешком, сегодня были распущены — по древнему обычаю, жених не должен иметь узлов в день свадьбы. Они падали на плечи тёмными волнами, и ветер играл с ними, как с травами в поле. Он смотрел на меня, и в его серых глазах — тех самых, с золотистыми искрами, которые снились мне зимой, — я видела не просто любовь. Благоговение. Узнавание. Благодарность.

Я подошла к алтарю, и Матиас поднял руку. Руны на земле слабо засветились в ответ, будто приветствуя его жест.

— Кто приходит к этому камню? — спросил он громко, чтобы все слышали. Голос его, обычно тихий, сегодня звучал как колокол.

— Анна Дартанская-Лорассанар, Хранительница этих земель, — ответила я, и каждое слово давалось легко, потому что оно было правдой.