Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

— Ричард горт Ортанский, сын герцога Дария, — голос его звучал твёрдо и спокойно, но я видела, как дрожат его пальцы, когда он сжимал мой локоть.

— Свидетели? — Матиас обвёл взглядом гостей, и руны под его взглядом загорелись ярче.

— Мы! — крикнули все хором — и крестьяне, и аристократы, и слуги, и дети, которые повторили за взрослыми, не совсем понимая, что кричат. Так было заведено — не отдельные люди, а вся община, вся земля, от леса до реки, становилась свидетелем союза.

Матиас взмахнул посохом. Хрустальное навершие вспыхнуло белым светом, и руны вокруг алтаря — девять древних знаков, которые он начертал на рассвете, — вспыхнули золотым и синим пламенем. Я почувствовала, как земля под ногами дрожит — не от страха, от радости. Она приветствовала нас. Глубоко, в самом основании, там, где спящая магия переплеталась с корнями деревьев, пробился тёплый поток. Он поднялся через мои ступни, через колени, через амулет, и я замерла, чувствуя, как нас с Ричардом окутывает невидимое сияние.

— Земля, вода, ветер и огонь, — начал Матиас, и его голос подхватило эхо, отражаясь от леса, от неба, от каждого сердца. — Вы, первые стихии, будьте свидетелями этого союза. Он не будет закреплён печатью чиновника или молитвой жреца. Он будет скреплён самой жизнью — тем, что дышит, растёт, умирает и возрождается.

Ричард протянул мне руку. Я взяла её — ладонь была тёплой, чуть влажной, пальцы чуть дрожали. Я сжала их в ответ, и дрожь утихла.

— Идите по кругу, — велел Матиас.

Мы начали обход. Медленно, шаг за шагом, обходя алтарь по часовой стрелке. На первом круге я почувствовала, как земля принимает нас — мягко, тепло, как мать, которая обнимает детей, вернувшихся домой. Мои босые ступни — я сняла туфли перед алтарём, как требовал обычай, — касались влажной травы, и от каждого шага по телу разливалась истома.

На втором круге ветер, до этого почти неощутимый, коснулся наших лиц — нежно, как поцелуй, — и я услышала, как он шепчет что-то на древнем языке, обещая долгую жизнь и чистые дороги.

На третьем круге вода в близлежащем ручье, скрытом за кустами, запела в такт нашим шагам — тонко, звонко, будто тысячи маленьких колокольчиков.

На четвёртом круге огонь свечей, расставленных вокруг алтаря, затрепетал, вырос, не обжигая, и я увидела, как в этом пламени пляшут наши тени, сливаясь в одну.

— Остановитесь, — сказал Матиас.

Мы замерли. Я подняла голову — над нами кружили птицы, привлечённые магией: жаворонки, ласточки, даже пара грачей. Они летали низко, не боясь, и их крики сливались в одну радостную песню. Амулет на груди горел так ярко, что его свет был виден сквозь ткань платья, и я знала: земля запомнит этот миг. Навсегда.

— Анна, — Матиас взял мою руку и руку Ричарда, соединил их ладонями. Его пальцы были сухими, тёплыми, чуть дрожали — от старости или от волнения. — Обещаешь ли ты хранить эти земли, их людей, их леса и реки? Обещаешь ли ты делить с этим мужчиной радость и горе, хлеб и воду, свет и тьму?

Я смотрела в глаза Ричарду — серые, с золотистыми искрами, в которых отражалось пламя свечей и бесконечная нежность. Внутри всё замерло, а потом разлилось таким теплом, что амулет на груди загудел, как струна.

— Обещаю, — сказала я, и голос мой не дрогнул. Каждое слово ложилось в тишину, как камень в фундамент.

— Ричард, — продолжал Матиас, поворачиваясь к нему. — Обещаешь ли ты уважать силу своей жены, не использовать её во вред, защищать её и её землю, как свою собственную? Обещаешь ли ты любить её во все времена — и в урожай, и в засуху, и в здравии, и в болезни?

— Обещаю, — ответил он, сжимая мои пальцы так крепко, что я почувствовала, как бьётся его пульс — часто, торопливо, в такт моему.

Матиас достал из складок мантии шерстяную нить — красную, цвета жизни, цвета крови, цвета заката. Она была тонкой, почти невесомой, но когда он накинул её на наши соединённые руки, я ощутила тяжесть — будто сама судьба легла на запястья. Нить вспыхнула на миг — ярко, ослепительно, — и исчезла, оставив на коже едва заметный красный след. Я знала: он останется навсегда, невидимый для чужих глаз, но ощутимый для нас.

— Вы связаны, — сказал Матиас, и в его голосе прозвучала древняя, тысячелетняя мудрость. — Не цепью, а нитью. Не силой, а словом. Отныне и навсегда.

Земля под ногами качнулась в последний раз — плавно, как корабль на волне, — и руны погасли, одна за другой, уходя в траву. Птицы в небе запели громче, радостнее, и их крики слились с шумом ветра. Гости взорвались криками, такими громкими, что, наверное, было слышно в соседней деревне: «Горько! Горько!»

Ричард обнял меня — крепко, надёжно, так, что я почувствовала тепло его тела даже сквозь платье, — и поцеловал. Долго, нежно, под радостные вопли, под смех Астер и всхлипы Жанны, под крики «Слава молодым!». Я закрыла глаза, чувствуя, как амулет на груди пульсирует в такт сердцу — и понимала: это и есть счастье. Не магия, не власть, не спокойная сытость. А это — его губы на моих, его руки на моей талии, его дыхание, смешанное с моим.

Потом был пир. Столы ломились от еды: жареные поросята с яблоками, заливная рыба, пироги с мясом, капустой и ягодами, соленья, копчёности, горы свежего хлеба, бочонки с квасом и мёдом. Гости веселились — крестьяне плясали под дудки и гусли, аристократы чинно беседовали, дети бегали между взрослыми, стаскивая со столов сладости. Музыканты, которых привёз герцог Дарий, играли так задорно, что даже Мирк пустился в пляс, чем насмешил всю усадьбу.

Амиран поднял тост, держа в руке высокий кубок:

— За молодых! За Хранительницу и её избранника! За землю, что их приняла и благословила! Пусть их дом будет полной чашей, а дети — здоровыми и сильными! Горько!

Все повторили, чокнулись, зашумели. Герцог Дарий подошёл ко мне, обнял — по-отечески, крепко, — и сказал, глядя прямо в глаза:

— Ты теперь моя дочь. Я горжусь сыном, что выбрал такую жену. И горжусь тобой.

Я не нашлась, что ответить, только кивнула и промокнула слёзы краем рукава — плакать в платье, которое Агнесса шила