Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

у него были семена из южных областей, более урожайные, но требовательные к теплу. Я чувствовала землю — прикладывала ладонь, закрывала глаза, слушала — и подсказывала. Местами она была ещё суха, местами уже набирала влагу для осени.

— Ты настоящая Хранительница, — сказал он, когда мы остановились на пригорке, откуда открывался вид на его владения.

— Твоя жена, — ответила я, и он улыбнулся.

За две недели августа я съездила к нему трижды. Помогала убирать хлеб — вставала с его жнецами на рассвете, брала серп, хотя он отговаривал. Наблюдала за молотьбой — как работают цепы, как веют зерно, как ссыпают в мешки. Проверяла амбары — не завелась ли мышь, не отсырело ли зерно. Сравнивала. В Ортанском поместье было больше техники — веялки с решетами, сортировки, даже конный привод для молотьбы, который вращали две лошади по кругу. У меня — только руки и магия.

— Надо и нам такое завести, — сказала я Амирану в письме, сидя вечером при свече.

Он прислал вестника на следующий же день, с золотистым шаром, который опустился на подоконник: «Пришлю мастера, купим всё, что нужно. Не экономь, Анна. Хозяйство должно быть крепким».

Но основная работа всё равно шла у меня. Мы собрали пшеницу с полей, убрали рожь, высушили снопы на ветру и солнце. Бабы вязали снопы — быстро, ловко, пальцы мелькали, — мужики возили их к ригам на телегах. Я проверяла, не появились ли вредители, не загнивает ли зерно, ходила по амбарам с фонарём, ворошила зерно лопатой, пробовала на зуб. Всё было сухо, чисто, добротно.

К середине августа приехал Ричард — уже насовсем, с обозом инструментов и семян для следующего года. Я встретила его у ворот, и мы обнялись так, будто не виделись месяц, хотя расставались всего неделю назад.

— Твои поля меня удивляют, — сказал он, оглядывая сжатые полосы, где уже чернела стерня, а по краям зеленели озимые всходы. — Ты собрала больше, чем я ожидал.

— Земля любит, когда её любят, — ответила я, чувствуя, как амулет довольно пульсирует.

Последние недели лета мы работали вместе. Вставали затемно — когда на востоке только начинало сереть, а звёзды ещё не погасли. До обеда были в поле — я с бабами, он с мужиками. Потом — обед в тени старого дуба, где Жанна расстилала скатерть прямо на траве. Короткий сон — полчаса, час, чтобы перевести дух. И снова до вечера, пока солнце не коснётся горизонта и тени не вытянутся до самого леса. Жанна кормила нас на убой — щи, каши, мясо, пироги, — Астер носила воду в кувшинах из-под молока, Ольнара развозила пирожки по полям, чтобы жнецы не отрывались от работы надолго.

— Ты уморишься, — говорил Ричард, глядя, как я пытаюсь успеть повсюду: и жатву проконтролировать, и обмолот, и закладку на хранение.

— Я Хранительница, — усмехалась я, вытирая лоб рукавом. — Мне можно. Земля даёт силы.

И это было правдой. Чем больше я работала, тем сильнее чувствовала себя — не усталой, а наполненной. Будто каждый сжатый сноп добавлял мне энергии, каждое брошенное в амбар зерно отзывалось теплом в амулете.

К концу августа урожай был собран. Амбары ломились от зерна — пшеницы, ржи, овса, ячменя. Подвалы — от овощей: картошка, морковь, свёкла, репа, капуста. Я сидела на крыльце с Ричардом, смотрела на звёзды — августовские, крупные, они висели низко, почти касаясь крыш, — и в голове крутились цифры: сколько продать на ярмарке, сколько оставить на семена, сколько заложить в запас на случай голодного года.

— Ты устала, — сказал он, придвигаясь ближе.

— Есть такое, — призналась я, кладя голову ему на плечо. — Но это хорошая усталость. Та, когда знаешь: зима будет сытой, люди — довольными, земля — отдохнувшей.

Он обнял меня, и мы долго молчали. Ветер нёс запах сена и поздних цветов — цикория, пижмы, клевера, — и где-то в роще кричала сова. Лето кончалось, но жизнь только начиналась. Наша общая жизнь.

— Завтра поедем к тебе, — сказала я, зевая. — Проверим, как твои амбары. И помогу с обмолотом, если ещё не закончили.

— Обязательно, — кивнул он, целуя меня в висок.

Я закрыла глаза и почувствовала, как земля под ногами благодарит. Не словами — теплом, которое поднималось от корней, через ступни, через тело, к самому сердцу. За работу, за любовь, за то, что не оставили её одну. И я подумала: вот оно, счастье. Не в магии, не в титулах, не в богатстве. А в этом — сидеть на крыльце рядом с мужем, чувствовать усталость в каждой мышце, знать, что завтра снова встанешь до рассвета и пойдёшь в поле. И что рядом будет он.

— Спокойной ночи, Ричард.

— Спокойной ночи, жена.

И звёзды светили нам, обещая новый урожай, новое лето и новое счастье. А земля тихо дышала под нами, готовая к долгому зимнему сну.

Глава 21

В середине осени, когда листья облетели и потянулись по утрам первые заморозки, я поняла, что беременна. Не сразу — списала на усталость после уборочной, на перемену погоды, на осеннюю хандру, которая иногда накатывала ни с того ни с сего. Но когда тошнота стала приходить каждое утро — не сильная, но настойчивая, как напоминание, — а грудь налилась тяжестью и сделалась чувствительной даже к мягкой ткани, Жанна отвела меня к Бенедикту.

Лекарь долго щупал пульс, смотрел на язык, слушал дыхание, потом задал несколько вопросов и, помедлив, сказал:

— Поздравляю, госпожа. Вы ждете ребёнка. Второй месяц, примерно. Всё идёт как надо.

Я замерла, прижав руки к животу — ещё плоскому, твёрдому от напряжённых мышц, но уже не пустому. Я вдруг почувствовала, как там, внутри, в самой глубине, теплится что-то новое. Не магия — её я узнала бы сразу. Что-то другое, более древнее и тайное. Жизнь. Маленькая, хрупкая, наша с Ричардом. Я вышла от Бенедикта, прошла через двор, не видя никого — ни Астер, которая бежала с ведром, ни Мирка, возившегося у конюшни, — села в беседке на лавку, обхватила себя руками и заплакала. От радости, от страха, от неожиданного, оглушительного счастья, которое накрыло с головой, как тёплая волна.

Ричард нашёл меня там. Он услышал от Жанны, что госпожа сама не своя, и прибежал, не накинув даже плаща.

— Что случилось? — спросил он,