Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

— Чтобы пахло лесом, — сказал он, проводя ладонью по гладкой, отполированной поверхности. — Это полезно для младенца. Сосна — она живая, дышит.

Колыбель поставили в нашей спальне, у стены, напротив окна. Я часто сидела рядом, гладила резные бока, вдыхала смолистый запах дерева и думала о том, кто будет в ней спать — мальчик или девочка. Мы с Ричардом решили не узнавать.

— Пусть сюрприз будет, — сказал он однажды, когда я пришла от Бенедикта, где мне в очередной раз предлагали определить пол. — Я и так счастлив. Мне всё равно, лишь бы вы были здоровы.

Бенедикт навещал меня каждый день. Он приходил утром, ещё до завтрака, снимал шапку, кланялся и начинал осмотр: слушал пульс, проверял живот (надавливал осторожно, холодными пальцами), давал отвары из трав — успокаивающие, укрепляющие, с мятой, душицей и корнем валерианы. Больше всего он боялся отёков, но их не было — только тяжесть, которая к вечеру наливала ноги свинцом, и я с трудом забиралась на кровать.

— У вас богатырское здоровье, госпожа, — говорил он, удовлетворённо кивая. — Не то что у иных барышень. Те чуть чихнут — и готовы упасть в обморок. А вы — как дуб.

— Я не барышня, — отвечала я, поглаживая живот. — Я Хранительница. И моя магия — не только в амулете.

За неделю до родов я перестала выходить из дома. Жанна велела лежать, и я лежала, но не без дела. Ходила по комнатам, держась за стены и мебель, потому что центр тяжести сместился, и равновесие давалось с трудом. Перебирала приданое: крошечные распашонки, чепчики, ползунки, всё разложенное по стопкам. Читала детские сказки — нашла в старой библиотеке толстый том с картинками, пылившийся на нижней полке. Истории о храбрых зверятах, о девочках, которые не боялись волков, и о мальчиках, которые спасали принцесс. Ричард крутился рядом, помогал, советовал, хотя в детях не смыслил ничего: не знал, как держать младенца, как пеленать, как укачивать.

— Ты будешь хорошим отцом, — успокаивала я, видя его растерянное лицо.

— Боюсь, что нет, — вздыхал он, потирая затылок. — Я умею командовать солдатами, умею вести хозяйство, но ребёнок... это другое.

— Тогда я научу. Мы вместе научимся. Никто не рождается с умением быть родителем.

В последний вечер перед родами — я ещё не знала, что это последний, но тело подсказывало: что-то изменилось, живот опустился, дышать стало легче — мы сидели в беседке. Весна уже вступила в свои права: набухли почки на берёзах, стали липкими и пахучими, пробивалась первая трава — робкая, бледно-зелёная, она пробивала прошлогоднюю листву. Солнце село за лес, и небо полыхало оранжевым и багряным, как зарево большого пожара. Птицы затихали, только где-то вдалеке стучал дятел.

— Ты готова? — спросил Ричард, глядя на закат.

— Готова, — ответила я, хотя внутри всё дрожало. — А ты?

— Боюсь, — он взял мою руку, и я почувствовала, как его пальцы холодеют. — Боюсь за тебя. Роды — это всегда риск.

— Не бойся. Я рядом. Мы вместе.

Я взяла его за руку, положила на свой живот. Ребёнок толкнулся — сильно, уверенно, будто говорил: «Я тоже готов. Не тяните».

Ночью меня разбудили первые схватки. Не боль — тяжесть, напряжение, которое расползалось от поясницы по всему низу живота. Я лежала, прислушивалась к себе, считала. Первая — три минуты, вторая — через пять, третья — снова через три. Я не стала будить Ричарда — он спал рядом, положив руку на мой живот, и я не хотела его тревожить раньше времени. Полежала, подышала — глубоко, ровно, как учил Бенедикт. Прислушалась к себе. Нет, рано ещё. Схватки нерегулярные, слабые. Можно спать дальше.

Но под утро они повторились — чаще, больнее. Я застонала, и Ричард проснулся мгновенно, как от удара.

— Что? — спросил он, садясь. — Начинается?

— Пора, — выдохнула я, и в этот момент схватка накрыла меня с головой, заставив закусить губу.

Он вскочил, бледный, растерянный, закричал: «Жанна! Бенедикт! Скорее!» — и началась суета. Топот по лестнице, голоса, звон посуды. Астер гремела кастрюлями на кухне, Жанна командовала: «Воды кипячёной! Полотенца чистые! Свечи!», и всё это смешивалось в один гул, который я едва различала сквозь боль.

Я лежала на кровати, зажав в зубах платок, который сунула мне в руку Астер, и ждала. Схватки накатывали волнами — то поднимали меня на гребень, где не было ничего, кроме боли, то отпускали, давая секунду передышки. В перерывах я слышала, как внизу хлопочут, как Бенедикт роется в своей сумке, как Ричард мечется по коридору, хотя Жанна прогнала его на кухню.

— Всё будет хорошо, — сказала я себе вслух, сжимая амулет. — Ты Хранительница. Ты рожала тысячи раз в прошлых жизнях. Твоя магия — с тобой.

Но рожать было страшно. Больно. Так больно, что я кричала — в подушку, в руку, в воздух. Схватки сливались в одну сплошную волну, мир сузился до размеров спальни, до пятна света от свечи, до дыхания, которое никак не удавалось поймать. Амулет на груди горел — жарко, ярко, — передавая тепло, и я цеплялась за него, как за спасательный круг. Земля под домом гудела — я чувствовала её через магию, — она дрожала, как мать, которая сама рожала бесчисленное количество раз.

А потом — последняя схватка, последний крик — и тишина. Тишина, в которой раздался первый крик — не мой, тонкий, требовательный.

— Девочка, — сказал Бенедикт, принимая младенца в чистые полотенца. — Здоровая, крепкая.

Ребёнок закричал громче, задышал, задергал ручками и ножками. Жанна вытерла её, завернула в пелёнку, передала мне. И я увидела её — мокрую, сморщенную, красную от крика, с крошечными кулачками и закрытыми глазами. Грудка ходила ходуном, но она дышала — ровно, сильно, — и это дыхание было громче любой магии.

Я смотрела на неё и плакала — от счастья, от облегчения, от любви, которая захлестнула с головой, как та волна, что только что отпустила.

— Дочь, — прошептал Ричард, входя в комнату (Бенедикт наконец разрешил ему войти). Он опустился на колени у кровати, взял девочку на руки — бережно, как самую хрупкую вещь на свете. — Наша дочь. Смотри, она на тебя похожа. Тот же носик, тот же подбородок.

— Как назовём? — спросила я, чувствуя, как слипаются глаза —