Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

— Ты стала такой… спокойной. Счастливой. Я раньше тебя такой не видел.

— Так и есть, — ответила я, поглаживая живот. — Наконец-то.

Перед самым началом весны, в последний день февраля, я стояла у окна и смотрела, как с крыши падают сосульки. Солнце светило ярко — уже по-весеннему, по-доброму, — снег искрился миллиардами алмазных крошек, и где-то вдалеке, кажется за лесом, пела первая птица. Не жаворонок ещё, а так, какая-то мелкая пичуга, но пела — звонко, радостно, на весь белый свет.

— Ещё немного, — сказал Ричард, обнимая меня сзади, положив подбородок на плечо. — И малыш появится.

— И земля проснётся, — добавила я, накрывая его руки своими.

Мы стояли молча, глядя на тающий снег. И в этом молчании было всё: наша любовь, наша надежда и обещание новой жизни — маленькой, хрупкой, ещё не рождённой, но уже такой желанной. За окном капало, звенело, пело. Зима уходила. Уступала место весне.

Глава 23

Весна в тот год пришла дружно — с первой капелью, с шумными ручьями, что бежали по оврагам, снося прошлогоднюю листву, с запахом оттаявшей земли — пряным, терпким, пьянящим. Снег уходил не по дням, а по часам: утром ещё лежали белые островки, а к обеду оставалась только мокрая, чёрная почва, готовая принять семя. Я стояла на крыльце, придерживая одной рукой округлившийся живот — тяжёлый, упругий, — и слушала, как где-то за лесом кричат грачи. Возвращаются домой. Очередной месяц подходил к концу — ещё немного, и малыш появится на свет. Но сначала — посевная. Без неё не будет урожая. Без урожая не будет зимы. Круг, который нельзя разорвать.

Жанна, увидев, что я собираюсь в поле — натягиваю старые, ещё прошлогодние сапоги, завязываю платок, — всплеснула руками так, что полотенце улетело в угол:

— Госпожа, вам нельзя! Вы же на сносях! Дитя вот-вот попросится на свет, а вы — в поле, по кочкам!

— Если я не выйду, земля не примет семена, — ответила я, распрямляясь и кладя руку на поясницу, которую тянуло сильнее обычного. — Хранительница должна благословить посевную. Так было всегда. Так будет и теперь.

— Тогда возьмите с собой Ричарда и не работайте руками! Только благословите, только покажитесь, а остальное мужики сделают.

Ричард, конечно, пошёл со мной — он уже стоял у ворот, держа под уздцы двух лошадей, запряжённых в широкую телегу, обитую войлоком для мягкости. Он нёс корзину с зерном — отборным, прошлогодним, перебранным Жанной, — я же взяла только амулет, который уже начал нагреваться на груди, предчувствуя работу. Мы выехали за околицу, и я увидела поле — первое, самое ближнее к усадьбе. Там уже ждали мужики, бабы, даже дети прибежали — им тоже хотелось участвовать.

— Сегодня сеем рожь, — сказала я, когда Ричард помог мне слезть с телеги и подвёл к краю полосы. Земля под ногами пружинила, была мягкой, как перина.

Я закрыла глаза, положила ладонь на землю. Она была влажной, жирной, ещё холодной после зимы — пальцы сразу заныли от холода, — но уже чувствовалось дыхание тепла, которое поднималось из глубины, с того уровня, где спала древняя магия. Амулет вспыхнул — не резко, не слепяще, а ровным золотистым светом, — и я мысленно обратилась к земле без слов, просто образом: «Просыпайся. Прими семена. Дай силы».

Земля ответила тихим толчком — будто сердце ударило под моими ступнями. И я поняла: она готова.

— Можно начинать, — сказала я, открывая глаза и выпрямляясь.

Ричард взял меня под руку — осторожно, как хрупкую вещь, — и мы пошли по полю. Медленно, чтобы я не уставала, чтобы каждый шаг давался легко. Я разбрасывала горсти зерна — широко, веером, как учила Жанна, как делали бабы до меня сотни лет. Золотые зёрна падали на чёрную землю, и мне казалось, что я слышу, как они шепчут: «Пусти, мы прорастём». Ричард помогал, подавая новые горсти, и наша общая тень — высокая, слитная — вытягивалась в лучах утреннего солнца, становясь всё длиннее по мере того, как светило поднималось над лесом. Крестьяне работали рядом — косились на мой живот, но никто не роптал. Только улыбались.

— Хранительница сама сеет — значит, урожай будет, — шептались бабы, и я слышала, потому что ветер нёс их голоса.

За день мы засеяли три поля. Я устала так, что ноги гудели, поясница ныла, и даже амулет едва теплился — отдал почти всю накопленную за зиму силу. Ричард нёс меня почти на руках до дома, обнимая за плечи, шепча: «Потерпи, сейчас отдохнёшь». Жанна ругалась — страшно, сочно, как умела только она, — поила чаем с мятой и ромашкой, заставляла съесть тарелку горячего бульона, велела лежать и не вставать без спроса.

— Завтра я ещё в одно поле выйду, — сказала я, откидываясь на подушки.

— Нет, — отрезал Ричард, и в его голосе прозвучала такая твёрдость, с какой он, наверное, командовал в бою. — Ты останешься дома и будешь готовиться к родам. Посевную доделают люди. Ты своё сделала — благословила.

— Я и так готовлюсь, — улыбнулась я, поглаживая живот, где ребёнок, услышав спор, вдруг толкнулся — сильно, требовательно, будто говорил: «Мама, слушайся папу».

— Видишь? — сказал Ричард, положив ладонь поверх моей. — Даже он со мной согласен.

Я засмеялась. Усталость отступила, уступив место тихой, глубокой радости. За окном темнело, в печи догорали дрова, и где-то далеко, в полях, ещё гремели голоса — последние сеятели заканчивали работу при свете фонарей. Земля принимала семена. Весна начиналась.

А подготовка к родам шла полным ходом. В усадьбе пахло кипячёным льном, травами и напряжённым ожиданием. Каждый день приносил что-то новое: то Агнесса приносила очередную партию сорочек — крошечных, невесомых, с завязками на плечах, — и мы перебирали их, гладили, складывали в сундук. Пеленок было столько, что хватило бы на тройню — десятки метров тонкого, мягкого льна, из которого я потом буду заворачивать малыша, чтобы ему было тепло и уютно, как в коконе. Астер связала конверт на овчине — белый, с капюшоном, украшенный вышитыми васильками, — чтобы выносить на улицу даже в самый лютый мороз. Ольнара смастерила подвесную колыбельку — лёгкую, из ивовых прутьев, она раскачивалась от малейшего дуновения и тихо поскрипывала, убаюкивая. Мирк сколотил люльку из сосновых дощечек — основательную,